КСЕНИЯ ИВАНОВНА

Завтра, в субботу, он решил навестить Ксению Ивановну, предварительно, естественно, сообщив об этом Жене и Вишневской. Втроем и приехать. Затем, немного подумав, он понял, что явиться неожиданно, снегом на голову, неудоб­но. Лучше, конечно, позвонить домой, договориться и на следующей неделе проведать. С Воскобойниковым и Ларисой он переговорил в тот же вечер, они сразу согласились, назначили его старшим и сказали, что ожидают звонка.

* * *

Через полгода после ухода не пенсию в один из выходных дней октября у квартиры Ксении Ивановны послышался разноголосый шум, затем раздался настолько краткий и робкий сигнал, словно кто-то быстро отпустил кнопку звонка, так и не успев нажать на нее. Открыв дверь, хозяйка растерялась от не­ожиданности: всю площадку этажа заполнили школьники. Девятнадцать маль­чишек и девчонок, ее вчерашние воспитанники, сейчас — особенно близкие и родные, откровенно, искренне улыбались тому, кто с четвертого по девятый класс был их классным руководителем. В эту минуту Ксения Ивановна почув­ствовала — и не в первый раз! — как все они дороги ей, особенно четко увиде­ла, как они возмужали и выросли: Люся, Дина, Лена, Жанна, Наташа, Юля, Ваня, Саша, Сережа, Артем, Рубен — юноши и девушки в полном смысле сло­ва, совсем уже взрослые люди.

В руках у дорогих гостей — роскошные цветы, торты, коробки конфет, у Рубена — гитара. Девочки расцеловались с учительницей, мальчики, стесняясь, забыв почти все, чему их наставляли всю дорогу, что по сценарию должны были сказать, неожиданно умолкли. Затем, правда, все вместе хором поздравили до­рогого наставника с Днем учителя — нашим общим праздником. Со слезами на глазах растроганная женщина пригласила ребят зайти, а пока они, шепотом переговариваясь, рассматривали нехитрое убранство комнаты, поставила на кухне самовар. Только после этого она принялась рассаживать неожиданных го­стей.

— В тесноте, да не в обиде, — сказала хозяйка и улыбнулась доброй, такой знакомой и близкой всем улыбкой. Разговор начался незаметно и вместе с тем просто, естественно. Вернее сказать, разговор не начался, а продолжился: начи­нался он шесть лет тому назад.

Ксению Ивановну интересовало все: как живут, учатся ее воспитанники, что читают, кто с кем дружит, перешел ли кто-либо в другую школу. Ребята охот­но отвечали. Когда разговор зашел об учебе, Саша, Ваня и Рубен, заранее не до­говариваясь между собой, решили скромно промолчать: во-первых, их успехи хорошо известны присутствующим, а во-вторых, они угощали Андрюшу, вну­ка учительницы, конфетами. Впрочем, Рубен молчал еще по одной немаловаж­ной причине: днями у него произошла большая неприятность, которая, навер­ное, закончится «тройкой» по поведению в первой четверти. На уроке геогра­фии Мишка Лазоренко, сосед по парте, шепотом рассказывал ему что-то очень-очень смешное. Делал он это весьма искусно: учитель видел блуждаю­щую улыбочку на лице Рубена и внимательное, сосредоточенное лицо его сосе-

28

да. Кажется, он даже что-то старательно конспектировал.

Не желая отвлекаться и прерывать урок, Глеб Владимирович дважды по­смотрел на Рубена, надеясь, что тот поймет его осуждающий взгляд. И оба ра­за ученик улыбался в ответ. Тогда учитель вынужден был сделать ему замеча­ние, правда, справедливости ради, скажем, весьма своеобразное.

—  Аветисов, вы напоминаете мне иностранца, который, увидев в зоопарке осла, долго смотрел на него, беспричинно улыбаясь.

Юноша покраснел, а класс замер в напряженном ожидании, зная, что он не промолчит, обязательно ответит. Скажет сразу, а думать будет потом.

—Перед иностранцем был осел, Глеб Владимирович, а передо мной — учитель.

Мертвую тишину в классе нарушил голос Сергея Муляра:

—  Ну, Руба, с твоим языком и кинжал не нужен!

Сегодня в комнате, как и много раз в школе, ученики хотели услышать обос­нованное мнение своего классного руководителя. И она это не только хорошо знала, но и чувствовала. Ощущала много лет, тем более сейчас. Давно уже ее слово стало авторитетом для ребят («Так сказала сама Ксения Ивановна!»), ему привыкли верить, с ним, как правило, соглашались. А верили учителю по­тому, что говорила она, отвечала на вопросы честно. Впрочем, педагог говорила правду не только ученикам, неоднократно убеждаясь в том, что истина часто воспринимается не как букет цветов и даже не как поздравление с повышением в должности.

Услышав ответ Рубена, Ксения Ивановна от души рассмеялась. Улыбались и все ребята, за исключением Аветисова: он сразу же нахмурился, лицо стало сосредоточенным, очевидно, он хотел что-то объяснить или дополнить, но Юля не разрешила, упредив его желание своим взглядом.

—  Конечно, Рубен, отвечать так учителю нельзя, — сказала Ксения Иванов­на. — Этим ты оскорбил его. Однако и Глеб Владимирович не должен был столь опрометчиво произносить свою злополучную фразу, — закончила она с улыб­кой. — Тем более Рубену, который за словом в карман не полезет.

И вновь темпераментный молодой человек хотел что-то сказать, и снова встретился с запрещающим взглядом Юлии.

После слов преподавателя все в конфликте между учителем и учеником ста­ло на свои места, выглядело естественно, просто и понятно: по глазам ребят бы­ло видно, что они довольны ответом, наверное, даже благодарны за него.

Ксения Ивановна вспомнила последний в своей тридцатисемилетней педа­гогической работе школьный педсовет, на котором обсуждался поступок Николая Филипповича. Информация завуча удивила многих: в четверг, после окончания шестого урока, учитель взял за шиворот и вывел ученика девятого «А» Бондаря из класса, завел в учительскую и два раза ударил по лицу.

Этот факт Николай Филиппович подтвердил, сразу же заявив, что осуждает свои действия: поступил он неправильно, сорвался, хотя каждому ясно, что и это не является оправданием. Усталое выражение лица, внешний вид препода­вателя говорили о том, что он сильно переживает.

Весь урок Бондарь вел себя вызывающе: бросал реплики, разговаривал, на

29

замечания учителя демонстративно не обращал внимания, дважды отказался выйти из класса. Фактически последний перед годовой контрольной урок был сорван. За несколько минут до его окончания Бондарь поджег, затем быстро потушил «жабку» из киноленты и вся комната наполнилась дымом. Тогда Ни­колай Филиппович в категорической форме потребовал от него освободить класс, вместе пойти к директору. И вновь ученик отказался выполнить распо­ряжение учителя.

—Не хочу и все! И ничего вы мне не сделаете, — развалившись на парте, на­гло ответил он. На этот раз преподаватель с пятнадцатилетним стажем не вы­держал. Он много раз после этого ругал себя, ночи не спал, писал объяснитель­ные записки, но.

По-разному говорили присутствующие о поступке коллеги, понимали, осуждали его, однако сам факт рукоприкладства оценивался ими отрицатель­но. Все сходились на том, что ученик явно издевался над учителем, оскорблял открыто, нагло. Впрочем, вел себя он так не первый раз, правда, на уроке физи­ки такое было впервые. Дирекция школы знала об этом, преподаватели неод­нократно говорили о недостойном поведении и плохой успеваемости Бондаря, но почему-то дальше вызова матери в школу, ее слез и обещаний, что сын исправится, дело не шло.

Конечно, Ксения Ивановна выступила на педсовете.

—Думаю, все мы виноваты в том, что произошло в девятом «А», — сказала она. — Просто, будучи убежденным в своей правоте, Николай Филиппович оказался более требовательным и к авторитету учителя, и к ученику, он не вы­держал издевательства над собой. Мы же все прощали Бондарю его хамское поведение. Рассчитывая подавить волю преподавателя, Бондарь предпринял против него своего рода психическую атаку.

За время, прошедшее после педсовета, Ксения Ивановна не один раз мыс­ленно возвращалась к нему, она и сейчас помнила каждое сказанное слово.

—Все мы хорошо понимаем внутреннее состояние Николая Филипповича, поэтому я не осуждаю его: по его лицу видно, что он сам уже достаточно осу­дил себя, а две пощечины Бондарь заслужил сполна. Понимаю и то, что нельзя пальцем притронуться к ученику, однако никому не позволено издеваться и над нами, учителями.

* * *

—Кто сейчас староста класса? — поинтересовалась Ксения Ивановна.

—  Я, — ответила Лена, вставая.

—  Садись, пожалуйста, Леночка, мы ведь не на уроке.

—  А мне так удобней, привычней, — последовал ответ.

Комсоргом школы недавно избрали Люсю. «Серьезная, вдумчивая девушка, — отметила Ксения Ивановна, — хорошо учится, активно участвует в обще­ственной жизни. В девятом классе была членом комитета комсомола школы».

Ксения Ивановна поздравила Лену и Люсю с тем доверием, которое им оказали, а всех ребят — с наступающим Новым годом, пожелала им успешно­го окончания десятого класса. Когда на столе появился самовар, разговор зашел о том, кто куда думает поступать. Наташа собирается в пединститут, Жанна и Артем — на завод, Люся подаст документы на физмат университета, Лена хо­тела стать архитектором, Ваня и Сергей — военными, Саша — строителем, Рубен — капитаном дальнего плавания.

—   Наташа, какой факультет института ты решила избрать? — уточнила учи­тельница.

—  Математика.

—  А ты, Диночка, куда думаешь поступать? — Ксении Ивановне вспомни­лось домашнее задание, выполненное девушкой в шестом классе — написать слова с удвоенными гласными и согласными. Прежде чем осуществить свое желание, Дина пересмотрела всю домашнюю библиотеку: Чаадаев, Андреев, Диккенс, Кампанелла, Авиценна, Уатт, Оффенбах, Песталоцци, — с удовлетво­рением произносила она на следующий день фамилии замечательных людей. Дина Павленко, стройная, застенчивая девушка, много читала, вела дневник, по языку и литературе у нее всегда были «пятерки». Правда, с математикой и хи­мией не дружила, зато сочинения, особенно на вольные темы, писала лучше всех в школе. Вскоре Ксения Ивановна узнала о том, что «ухудшение» отноше­ний с химией и математикой было вызвано желанием ученицы самостоятель­но изучить... итальянский язык, время на ознакомление с которым приходи­лось занимать у менее, мягко говоря, любимых предметов.

Дина застеснялась и ничего не ответила.

—  На редакторский факультет полиграфического, — ответил за нее Сергей.

—   Нате моих пять, чтобы было десять, как говорит моя бабуля, — момен­тально последовал ответ. Вместе с ребятами улыбнулась и Ксения Ивановна. За годы руководства классом она хорошо изучила каждого ученика, а сейчас, находясь на пенсии, воспитывая внука, часто вспоминала школу, ребят, кото­рым столько отдано, и невольно задумывалась над тем, кто из них кем станет. Она хорошо знала способности и наклонности каждого, чем живут, о чем меч­тают, что хотят ребята. Кажется, она знала все о них, даже кто кому нравится.. Единственное, что не было (да и не могло быть!) известно классному руководи­телю — кем станут ее питомцы: только время правильно отвечает на многие вопросы жизни.

«Дина сделала хороший выбор», — с удовлетворением отметила Ксения Ивановна. По правде говоря, ей было приятно слышать о том, что многие вос­питанники избирают профиль работы, связанный с математикой. «Вот они, результаты многолетнего труда, а, вернее сказать, итоги прожитой жизни», — с чувством гордости за ребят, душевной теплоты к ним подумала она, однако спросила о другом:

—  Математики не боитесь? Она ведь будет не только на вступительных эк­заменах, пять лет в институте, а и всю жизнь, — не спеша закончила свою мысль учительница.

—  Математику мы любим, — откровенно призналась Наташа. — А любить математику научили нас вы, — добавила Люся.

—  Не обижаетесь за то, что ставила плохие оценки? — снова последовал

31

вопрос.

—Наоборот, Ксения Ивановна, мы вам благодарны за них, — раздалось в ответ несколько голосов. — Раз требовали, значит, мы учили, поэтому и знали. А иначе занимались бы другим. И этого не знали бы, — откровенно сказал Ваня. Все улыбнулись.

Хозяйка не спеша разрезала торты, положила каждому участнику беседы по кусочку и только после этого ответила:

—   Если в вашем выборе профессии есть и моя доля, я счастлива. Как и преж­де, в удобное время, особенно когда спит Андрюша, я готова оказывать вам помощь. Пожалуйста, звоните, заходите, всегда буду рада.

—  Юля собирается поступать в медучилище, — неожиданно сказал Рубен и почему-то покраснел. Яркий румянец вспыхнул и на щеках Юлии: «И кто те­бя спрашивает, Руба?» — хотела сказать она, но сдержалась.

—  Ничего, — словно отвечая на свои мысли-рассуждения о прожитой и только начинающейся жизни, ее вечности, сказала Ксения Ивановна, — у вас есть еще время хорошо подумать.

Затем ребята исполнили концерт, с которым выступали в школе на День учителя: песни Высоцкого, Малежика, Окуджавы сменялись стихами Твардов­ского, Цветаевой, Евтушенко, Ахматовой, Визбора. С особым подъемом звуча­ли песни о барабане и старом марше.

—   Исполняем «Школьный вальс», — неожиданно объявил Рубен, — люби­мую песню нашей Ксении Ивановны. Его пели все — и ученики, и учитель. Стоя..

о-                                                                                   * * *

В пятницу ночью Александр Никитич неожиданно встретил Ксению Иванов­ну. Во сне. Дружит сон с памятью, каждую ночь встречается, как хочет, так и об­ращается с ней, а память не обижается на сон, все прощает ему. Сон приглаша­ет память на танец: я все умею, — утверждает он, — только во сне можно до­гнать, вернуть молодость, только во сне можно найти то, что когда-то потеряли..

—Странная, неземная дружба, загадка, — веками удивляются люди. — Просыпаются и сожалеют, изредка — радуются, что все это только сон. Иные сны напоминают радостные песни, легкие крылья юности, хотя те, кому они снятся, давно уже распрощались с ней. Молодость не видит старости, старость не может расстаться с молодостью.

—Вы ушли в армию, Саша, и сразу же забыли обо мне, — тихо сказала она. — Не говорю о розах, но написать просто письмо, поздравить с днем рожде­ния можно было? Такого я не ожидала от вас.

Александр откровенно говорил о том, что дважды писал ей по-настоящему взрослые, а не просто письма, и оба раза не решался отправить их. Так полу­чилось и с телеграммой на день рождения. А вскоре, — глядя ей в глаза, закон­чил он, — я узнал о вашем замужестве.

—Вы сильно изменились, Саша, — внимательно посмотрев на него, сказала она. — Впрочем, это естественно, так и должно быть: столько лет промелькну­ло одним днем. Оказывается, она хорошо знала о прожитой им жизни. Когда

32

они зашли в десятый «А» и сели за его парту, он сказал, что последнее время ча­сто думал о ней, не скрывал своей радости видеть ее сейчас, утверждал, что она совсем не изменилась, по-прежнему молода и красива.

—  Спасибо, Саша, женщине всегда приятно услышать комплимент. Откро­венно говоря, боюсь безжалостной старости, заката жизни, боюсь забвенья. Рань­ше я старалась не думать об этом: уйдем мы, поколениям незнакомых людей ус­тупят место те, кто знал нас, шел рядом, кого любили, и никто никогда, никогда не только не вспомнит, а и не узнает о каждом из нас. Как это больно и обидно! Последними из жизни уходят старые фотографии, упрямо напоминающие о про­шлом. Вдумайтесь, Саша, как все это страшно! — откуда-то издали донеслось до него.

—  Где вы, Ксения Ивановна, — растерялся он, — куда пропали?

В учительской, в библиотеке, в спортзале ее не оказалось. Совершенно не­знакомые люди, пожимая плечами, с недоверием, иронически смотрели на не­го, словно напоминая о том, что он здесь чужой, давно никому-никому не ну­жен. Казалось, они не только не слышали, не понимали, но и не замечали его. Возмущаясь, иные недоумевали: «Кто это? Что ему надо от нас?»

—Где Ксения Ивановна? — с тревогой спросил он.

—  Мы такой не знаем! — последовало категорическое утверждение. — И никогда ничего не слышали о ней.

—Что ты ищешь всю жизнь? — удивилась жена. — Всего тебе мало: в моло­дости, идя навстречу солнцу, ты убегал от собственной тени, в старости пыта­ешься догнать ее.. — Не дождавшись ответа, она исчезла.

—  А ведь это все сон, — неожиданно раздался над головой Деревянчука чей- то хрупкий голос.

Посмотрев по сторонам, он увидел Воскобойникова, Вишневскую, Соболя, Ошерова, других одноклассников, многих учителей школы. Все они молча про­ходили мимо.

—  Женя, Лариса, Люсик, Адик! — окликнул он школьных друзей. — Где Ксе­ния Ивановна?

Ответа почему-то не последовало.

—  Что вы молчите, язык проглотили?! — закричал он и проснулся.

Разговор, о котором Александр Никитич думал вот уже несколько дней, со­стоялся в начале следующей недели.

—   Здравствуйте, глубокоуважаемая Ксения Ивановна, вас беспокоит Саша Деревянчук, — представился он по телефону.

—  Здравствуйте, Саша, вас я узнала сразу, откровенно говоря, ожидая звон­ка, немного волновалась.

«Голос совершенно не изменился», — тотчас отметил он. На секунду даже растерялся, услышав его.

—Дорогая Ксения Ивановна, мы вас столько лет не видели, — продолжил Александр Никитич. — Мы — это Женя Воскобойников, Лариса Вишневская и я, — словно отвечая на вопрос «Кто это мы?», пояснил он.

Учительница внимательно слушала своего бывшего ученика.

—        Мы очень соскучились за вами, дорогая Ксения Ивановна, — взволнован­но говорил он, — поэтому и просимся к вам в гости. — Просимся, — через несколько секунд повторил он, нарушая паузу, которая, как показалось, стала затягиваться. — Не только просимся, Ксения Ивановна, а и напрашиваемся в эту субботу в гости, — робко закончил он фразу.

Наступило какое-то неловкое молчание.

«Молчание — это согласие, раздумье, сомнение или протест?» — неожидан­но пронеслось в голове. — Кажется, он услышал в ее голосе осторожность. И вдруг Деревянчук интуитивно почувствовал, затем, поверив своему чувству, испугался: учитель не желает встречаться со своими учениками! Эту щемящую мысль он не понял, не мог, да и не хотел согласиться с ней! «Мы не виделись более тридцати лет, разве нам нечего вспомнить, рассказать или не о чем будет поговорить?!»

Ксения Ивановна по-прежнему смущенно молчала, думая о том, что многое в жизни, в том числе и возраст, разобщает людей. Время, соединяя и разлучая пережитое, дарит нам новые чувства, желания, взгляды.. Словно рождаясь за­ново, осмысливая и переосмысливая прожитое, человек несколько раз в жизни открывает мир, находит себя в нем.

—  Возьмем торт, букет роз и придем к вам.

На этот раз голос его прозвучал почему-то менее уверенно.

—   Спасибо, Саша. Спасибо за розы. О них я помню всю жизнь. — Послед­няя фраза, произнесенная как-то по-особому, с душевной теплотой, оказа­лась для Деревянчука не столько неожиданной, сколько подтверждающей каким-то недобрым предчувствием мысль о нежелании встретиться. — Расскажите, пожалуйста, лучше о вашей жизни, как она складывалась после окончания школы.

И на этот раз в голосе слышались прежние, непонятные ему нотки.

—   Говорили, вы стали военным, затем, после демобилизации, закончили ин­ститут, работали на заводе, в главке или министерстве. Но все это понаслышке.

Александр Никитич слушал, затаив дыхание.

—  Кстати, Геннадий очень похож на вас: не только лицо (копия!), но тот же голос, улыбка, та же походка. Когда я увидела его, мне сразу же вспомнился наш десятый «А», кружок математики, начало моей педагогической работы.

Внимательно слушая Ксению Ивановну, он никак не мог понять одного: по­чему она отказывается от встречи?! Не обязательно в эту субботу, можно в следу­ющую, в конце концов, мы придем в любой день. Ощущение непонятной трево­ги с каждой секундой возрастало: «Почему она отказывается от встречи?! Чем объяснить ее нежелание видеть нас? Прошло столько лет, казалось бы, наобо­рот. Это какое-то недоразумение, Ксения Ивановна!» — мелькали мысли в го­лове. — «Вы не хотите видеть нас. Грустно, печально, однако факт. Разве встреча с молодостью неприятна? Чем дальше уходит человек от прожитого, тем оно до­роже ему. Я и сейчас радуюсь встречам с теми, кого давно не видел, а здесь... Убежден, мы были и расстались друзьями».

На этот раз долгую паузу нарушил женский голос, в котором слышался, казалось, кроме переживания и тревоги, вопрос, жестким обвинением обра­щенный непосредственно к собеседнику: готов ли он не только почувствовать,

34

но и разделить боль?

—Почему вы молчите, Саша?

—Я никак не могу понять вас, Ксения Ивановна: вы отказываетесь от встречи с нами?!

—  Да.

—Но почему? Извините, пожалуйста, не могу согласиться с вами!

—  Будем откровенны, Саша.

Она хотела сказать еще что-то, однако неожиданно оборвала себя на полуслове. В недоумении молчал и он, не желая первым продолжать напря­женный разговор.

—   Понимаете, дорогой Саша, со дня нашего расставания минуло так много лет.

—Какое это имеет значение, Ксения Ивановна?! — не выдержал он.

Услышав со стороны их трудный разговор, можно было представить урок математики, на котором ученик и учитель, придерживаясь взаимоисключаю­щих формул и доказательств, решают сложную задачу с одним, а если хорошо подумать, то — со многими неизвестными.

—  Дело в том, Саша, что за прошедшие годы я сильно изменилась.

—Прошу прощения, я совершенно не понимаю вас — мы все сильно изме­нились, но разве об этом идет разговор?!

—   И об этом тоже, дорогой Саша. Горькая, коварная осень неотвратима. И этой — для женщин особенно трудной! — дорогой надо всем пройти: оказы­вается, хрустальная осень — не только пора осенних свадеб. Поймите и поверь­те, пожалуйста, мне: не зря в математике плюс на минус дает минус. «Математика — королева естественных наук, рождена жизнью, а жизнь всег­да конкретна». Помните, Саша, эта фраза висела над классной доской в нашем математическом кружке?

Деревянчук молча слушал знакомый голос, обладательница которого пред­ставлялась ему сейчас совершенно другим человеком.

—  Я ведь пенсионер, нахожусь, выражаясь официально, «на заслуженном отдыхе». Меня просили поработать еще, но я твердо решила уходить: поверь­те, Саша, принимать такое решение было нелегко, да и сейчас, положа руку на сердце, трудно ко многому привыкать. Впрочем, будем считать, что самое сложное уже позади, — словно продолжая нелегкий и давний спор с кем-то, за­кончила она. — И дело вовсе не в помощи дочери и зятю воспитывать внука. Конечно, говорю это не для утешения.

Александр Никитич был потрясен: он хорошо понимал, что подобная проб­лема давно стучится в его двери, однако, честно говоря, по-серьезному не хотел думать, уходил от нее, будучи внутренне убежденным в том, что слово «пенси­онер» делит прожитое на две неравные, непримиримые части: «жизнь» и «все то, что осталось после нее».

Кажется, голос Ксении Ивановны окреп, стал ровным, более спокойным, однако в словах «пенсионер» и «заслуженный отдых» сквозили то ли плохо скрываемая обида, тот ли горькая ирония.

—  Вы помните и видите меня такой же молодой, стройной, красивой,

35

а это давно, к сожалению, не соответствует действительности. Время — посто­янный укор прожитому, за многое — расплата.

На этот раз Деревянчук не посмел возразить услышанному. В школьные годы Саша увлекался боксом, имел юношеские разряды, как и многие в его возрасте, искал человека, которому можно было бы подражать. Его кумиром стал чемпион республики по боксу, мастер спорта Павел Соколов. Впрочем, талантливым спортсменом восхищались не только юные динамовцы.

Недавно Деревянчук встретил его на улице. Заметил еще издали, но, откро­венно говоря, решил, что обознался: не мог дряхлый старик, левая рука которо­го висела плетью, быть чемпионом республики по боксу! Оказывается, мог! Мог, уважаемый Александр Никитич, конечно, мог и даже был им, но только. пятьдесят лет тому назад.

—Именно молодой, красивой я и хочу, Саша, навсегда остаться в вашей памяти! Не сердитесь, пожалуйста, умоляю вас! Будьте здоровы, спасибо за раз­говор, за добрую память обо мне!

Прежде чем положить телефонную трубку с прерывистыми гудками, он не­сколько минут задумчиво держал ее в руке, впервые с болью почувствовав, как сегодняшнее отрицает вчерашнее, чтобы, в свою очередь, быть отвергнутым завтра. Оказывается, не только предмет или явление, а и естественные чувства человека, его внутренний мир, каждый прожитый год имеют свою психоло­гию, философию, свое понимание жизни.

36