НЕОБЫКНОВЕННЫЙ АВТОГРАФ

В ту яркую, по-особому памятную летнюю ночь писал о Вас, прошу проще­ния, писал о Наталье Николаевне, а видел и слышал Вас. Волею судеб Вы оказа­лись одним из действующих лиц того нелегкого периода жизни. Работая над романом, оставаясь наедине с собой, представлял, до того реально видел Вас, словно наяву, а не воображением. Вспоминал, разговаривал, в чем-то не согла­шался. Мысленно. С глазу на глаз. Подобные встречи-воспоминания продолжа­лись долгое время, всякий раз радуя и согревая меня.

. В квартире она появлялась неожиданно: никем, кроме него, не замечен­ная, неслышно, белой тенью заходила в комнаты, на кухню, с интересом на­блюдала, как он ест, стирает рубашки или гладит брюки, внимательно слушала, о чем говорит с женой. Разговоры с Надеждой Петровной возникали с полусло­ва, вчерашней встречей, воспоминаниями о будничном, связанным с ней. Не задавая вопросов и ничего не говоря, уходила она так же неожиданно, как и по­являлась, оставляя задумчивого хозяина квартиры наедине с тайной.

Голос Юрия Григорьевича словно замер в воздухе.

—  Это не Вы, Надежда Петровна, а Гайдученко Наталья Николаевна. Трудится она в Н-ском НИИ, педагог, кандидат наук, живет неизвестно в ка­ком городе, у нее иные, чем у Вас, и профессия и судьба. Неоднократно с тре­вогой думал, всякий раз заранее успокаивая себя: для непредвзятого читателя Гайдученко ничем не похожа на вас. Мысль волновала, уходила и вновь возвра­щалась ко мне.

—  Это вы все говорите серьезно, Юрий Григорьевич, не шутите?? — пора­женная неожиданным сообщением, приглушенным голосом спросили вы. В глазах промелькнуло отчаянье.

Признание вызвало недоумение, возможно, негодование тем, что поставил вас в положение, когда ничего нельзя изменить.

—  Серьезно, Надежда Петровна, говорю совершенно, даже очень серьезно. Поверьте, пожалуйста, мне, — не сказал, а выдохнул я.

Ответом последовали настороженная тишина и долгий, словно желающий оттолкнуть беду, взгляд. Молчание бывает громче крика. И тяжелее.

—Внешне, для непосвященного, Гайдученко не похожа на меня, а фамилия ее никому ничего не говорит. Спасибо.

В недоуменном взгляде виднелась горькая усмешка.

—  А внутренне, для тех, кто знает нас, с кем предстоит еще много встречать­ся?! — слышался после паузы растерянный, с упреком голос.

Слова, их напряженная интонация, возвращали к реальному.

—   Внутренне, для знакомых? — не глядя в обжигающие глаза, переспросил я, хорошо понимая наивность вопроса, словно желая получить немного време­ни для ответа, заранее зная, каким ему быть.

—Да, внутренне, — встревоженно повторили Вы. — Что скажете сотрудни­кам, когда они, прочитав книгу, спросят о Гайдученко, и обязательно — о Третяке. Нам с шефом работать не один год. Зачем играть с огнем, хотя бы об этом подумали, прежде чем писать!

—  О Вас, Надежда Петровна, вернее, о Наталье Николаевне, спросил и Александр Дмитриевич, редактор. — У автора должно быть больше творческой фантазии, стоит ли раскрывать душу настежь? Не принесут ли ей и Вам непри­ятности весьма смелые откровения?

Неожиданно, словно для того, чтобы дать возможность осознать сказанное, в разговоре возникла пауза.

22

«Необыкновенный автограф»

—Вы представляете неизбежные последствия написанного, в первую оче­редь служебные, семейные, отдаете отчет в том, что ожидает Вас и меня, Юрий Григорьевич?! Поймите, это далеко не праздный вопрос!

Я молча слушал, ощущая, наряду с укором, заботу и теплоту. Представив ше­фа, читающего нелестные слова в адрес начальника, в которых обязательно уз­нает себя, еле заметно улыбнулся.

—Ирония, дерзкая отвага и веселость бойца здесь пойдут только во вред. Конечно, лучше смеяться, чем плакать, но Вы, очевидно, не подумали, какими нелестными эпитетами Сергей Михайлович наградит подчиненного-писаку за то, что вынес сор из избы, справедливо, но зло посмеялся над ним.

Из песни слов не выкинешь, считал автор, во многом, однако, соглашаясь с услышанным.

—  Совсем не ко времени книга, неугодных сокращают в первую очередь, с них и начиналась перестройка.

Юрий Григорьевич вспомнил услышанное в троллейбусе емкое слово «сокращенец».

«Выражение «палач должен быть в красной рубашке» явно устарело?», — хотел спросить он, но воздержался. Продолжая внимательно слушать Надежду Петровну, как и раньше, невольно любовался ею.

—   Сократят, к примеру, вашу должность или предложат такую вакансию, что станет стыдно за них, и, многократ, за себя — это и явится ответом шефа- читателя «любимому» автору, — пророчески звучал голос.

Надежда Петровна умолкла, словно вспоминая что-то, возможно, раздумы­вая, стоит ли продолжать.

И в самом деле, могут, не моргнув, с полной серьезностью рекомендовать долж­ность, планируемую к сокращению. С заверениями в дружбе, улыбками, вплоть до «спасибо» при расставании: шеф удивит изысканным вниманием, проводит до две­ри кабинета. Официальная любезность настораживает, надо бы вспомнить знаме­нитое «свежо предание..», однако в трудные минуты особенно хочется надеяться.

Конечно, Юрий Григорьевич чувствовал, что начальник, мастер перевопло­щения, давно созрел для иезуитского шага, однако сердцем не верил, что посту­пит так. Вместе с тем, он хорошо понимал, что Сергей Михайлович, привыкнув к двойной морали, не сможет изменить удобные образ жизни и мышление. Таким автор и показал его. Впрочем, кто отказывается от роскошного кабине­та с импортными обоями и панелями или ласкающих слух выражений, этих прижизненных памятников: «мой шофер», «моя машина», «моя секретарша».

—  Но ведь все описанное происходило на самом деле! — нарушил я паузу.

—  Это вы так считаете. Уверена, у шефа окажется противоположное мне­ние, не надо упрощать жизнь.

—  В конце концов, я стремился изображать реальное. Более того, есть такое понятие как авторское право!

—  Извините, — прервали Вы меня, — автору предоставлены такие широкие права, что он, бедняга, не знает, как ими и воспользоваться.

Невольно Юрий Григорьевич грустно усмехнулся и мысленно иронически развел руками.

23

—   Всерьез не думал об этом, — признался откровенно я, неожиданно услы­шав биение собственного сердца.

Собеседница говорила убежденно, я же, внимательно слушая, молча согла­шался с ней.

—  А кто скрывается за Натальей Николаевной, чей это прообраз? — с ехид­цей, возможно, и с прозрачными намеками станут любопытствовать иные у вас.

Несмотря на то, что подобная мысль не покидала все время, я и сейчас оказался не готовым к ответу.

—  Ну, говорите же хоть что-нибудь, не молчите, умоляю вас! — вывел меня из задумчивости тревожный голос. Дальше медлить с ответом было неприлично.

—  Не знаю, — сказал чистосердечно, затем, немного подумав, добавил: — Считайте написанное авторским признанием.

Весьма некстати вспомнилось выражение «кто исповедуется, тот дольше живет», за ним почему-то последовало новое — «кающийся грешник дороже десяти праведников». Услышав сам себя, понял, что ответ лишен столь необхо­димой Вам конкретности.

—  В книге создан образ, очень напоминающий Вас. Не берусь загадывать, как истолкуют его читатели, знающие вас, но для меня, положа руку на сердце, Наталья Николаевна и вы, Надежда Петровна, — один и тот же человек.

—Прошу вас, не обижайтесь, пожалуйста, — несмело нарушил тишину я и поднял глаза на собеседницу. — Не смог поступить иначе.

Нескрываемое изумление, пожалуй, осуждение, с которым Вы посмотрели на меня, послужило ответом.

—  Согласен, довод, мягко говоря, странный, а роль моя, на первый взгляд, весьма неблаговидна. И все же, поверьте, пожалуйста, я совершенно не желал прослыть вашим обидчиком.

—  Я обижаюсь только на себя, — уловил я еле слышный шепот.

И вновь — тягостное молчание.

—  Скажу, Гайдученко — фантазия, чистый огонь вечернего костра, лучше, наверное, радуга, которую в жизни ни с чем не сравнить. В мире много краси­вого, в каждом прекрасном — своя песня радости.

Изумление в глазах собеседницы постепенно сменялось пониманием.

—  Наталья Николаевна приснилась мне, ее я выстрадал, выпросил у поюще­го Солнца и дождливой полночи, похитил у затерявшихся в небе слепых звезд.

«Спасибо на добром слове».. Признательность в глазах женщины окрыляет мужчину.

—Скажу, Гайдученко — чудесное волшебство: встретил ее в красивой леген­де, в старой сказке, словно Жар-птицу, и невероятное ожило. Если прекрасное ушло, его надо искать, найти или придумать, — тихо закончил я.

«Коль прекрасное ушло, надлежало думать о нем раньше, — напомнил вну­тренний голос. — Прекрасное в душе, словно трепетный огонек лампадки, берегут всю жизнь». Молча (и далеко не в первый раз) согласился со вторым «я».

—        В моей действительной жизни, — продолжил я после паузы, словно отве- «Необыкновенный автограф»

чая на предстоящие вскоре вопросы, — Натальи Николаевны не было. Ни Гай- дученко, ни тем более ее прототипа.

— И думаете, вам поверят?

Сейчас сомнение переходило в тревогу, беспокойство — в упрек. Юрий Григорьевич почувствовал на себе внимательный взгляд.

—Когда правда, изнурительная работа души — обязательные условия твор­чества, тогда книга — нравственный подвиг и живой памятник автору. Лучше ненаписанная, чем лживая, под заказ, книга и пустая слава!

Ваше внимание всегда поддерживало меня. Сейчас оно вдохновляло.

—«Мышление является страданием». Слова Аристотеля здесь вполне уме­стны. Глубоко убежден: писать надо искренне, не с думой о прижизненном му­зее, будущем биографе или мемориальной доске на доме, в котором прожил много лет, а с мыслью о том, чтобы не только сегодня, но и завтра, из прошло­го, не стыдиться смотреть людям в глаза. Жить и после смерти, а не умереть при жизни!

Вы хотели что-то спросить, но, наверное, решив не перебивать, с интересом слушали меня.

—Судьба постоянно испытывает людей соблазнами и противоречиями. Трудности толкают иных на подлость, предательство, жизнь постоянно прове­ряет каждого: устоит или превратится в негодяя?

Вспомнилась карикатура в «Крокодиле» и короткий текст под ней:

—«Кто такие интеллигенты? — спросил ребенок у преуспевающего папа­ши-дельца.

—Интеллигенты — это бедные люди, у них, кроме совести, ничего нет, — ответил отец малышу».

—С этим, Юрий Григорьевич, я совершенно согласна.

На секунду Вы задумались, возвращаясь к столь неожиданной теме разгово­ра. Увидев настороженное лицо, вновь почувствовали себя неловко. Ощущения сегодняшней, а после прочтения книги знакомыми — вдвойне, многократ — завтрашней вины пред Вами переплетались с пониманием невозможности поступить иначе. Говорят, характер — судьба человека.

Дорогая Надежда Петровна!

В память о радостном, светлом в отношениях, с благодарностью за них, пожеланиями здоровья и благополучия примите, пожалуйста, эту книгу: Вы — ее судья.

Искренне Ваш автор.

25