ВСТРЕЧИ С СОБОЙ
Д важды в день, идя на работу и возвращаясь домой, Вадим Пет/ \ рович проходил мимо фотоателье, из нескольких близлежащих дорог предпочитая именно эту. Вначале считал, что так просто ближе, затем понял: дело не в экономии полутора минут времени и сотни шагов пути. Мельком глянув на фотографии, он всякий раз в правой стороне витрины встречался глазами с женщиной, лицо которой радовало молодостью, влекло загадочной улыбкой и красотой. Честный, пытливый взгляд vtv вдумчивых глаз, достоинство, даже родинка над верхней губой вызывали доверие, располагали к непринужденному разговору.
«Пятнышко на губе подтверждает, что его обладательница — женственная особа», — где-то читал он.
Часто мысли возникали утром, в транспорте, по дороге на работу. Он так и называл их — «утренние размышления». Раздумья о недавнем, даже вчерашнем, которым первое время живем особенно ярко, независимо от того, приятны они или нет. Порою мысли рождались неожиданно, вроде тех, которые вызывал дорожный знак у цветного фотоателье «30 минут стоянки автомобилей, обслуживающих свадьбы».
Радченко вспоминал мудрого, с умным волевым лицом и рядами орденских планок, седого регулировщика у Дворца бракосочетаний, который с мягкой отцовской улыбкой отдавал молодоженам, едущим в машине, честь и в первую очередь предоставлял им дорогу.
В душе он так и назвал женский портрет — «Радость». «Я — Радченко, вы — Радость: корень слова у нас общий, а это говорит о многом ...»
Ее соседом на стенде оказался фронтовик, полковник Трубачев. — Недавно получил письмо от поисковой группы «Танкист», — послышался его негромкий голос.
Вадим Петрович с уважением посмотрел на ветерана, его боевые награ-
382
ды. Ордена Ленина, два Красного Знамени, Александра Невского, Отечественной войны, Красной Звезды, — сразу же отметил он. Первыми среди многих медалей шли «За отвагу» и «За оборону Москвы», заканчивался их стройный ряд медалями «За взятие Берлина», «За освобождение Праги» и «За победу над Германией».
О чем подумает немолодой человек, услышав всегда тревожное горькое слово «война»? О многом, естественно, впроголодь прожитые годы, фабрично-заводское училище... Как и у миллионов людей его возраста, с детства выстраданное слово напомнило ему об отце, Радченко Петре Павловиче — младшем политруке, командире батареи противотанковых орудий. В письме из госпиталя он сообщал о том, что в бою подбил два танка, тяжело ранен, сейчас здоровье идет на поправку. Оба «панцера» поджег с первого выстрела.
—О нас, — не без гордости продолжал Петр Павлович, — говорилось в вечернем сообщении Совинформбюро третьего декабря сорок первого года. Назвал он и фамилию командира части — Гетман.
На всю жизнь запомнил девятилетний Вадик текст сообщения, хотя и оказался он до обидного коротким.
«На одном из участков Западного фронта артиллеристы части тов. Гетмана в последнем бою уничтожили девять танков, три бронемашины немцев и истребили большое количество солдат и офицеров противника».
На танкоопасном направлении первый выстрел для артиллериста решает все: попал, упредил ответный огонь врага, значит, остался жив. Но об этом Вадик узнает значительно позже.
— Юные следопыты побывали в Ярцевском районе Смоленской области, где мы сражались горящим летом сорок первого, просят назвать номер моего танка, спрашивают фамилии и награды однополчан.
На некоторое время седой мужчина задумался. Ему, прошедшему все круги ада, было что рассказать авторам письма. Ведь наши «бэтэшки» работали на бензине, поэтому и горели яркими факелами... Здесь, на Смоленщине, он впервые встретился со смертью: шла она, наглая, в темно-зеленом мундире, под бравурные марши, прерываемые отданными в эфир командами, которые за ненадобностью уже не кодировались.
— В тяжелые дни от нашего батальона осталось двадцать человек и три танка, а действовал тогда всего лишь один приказ — «Выжить до утра!»
Военные историки окажутся правы, отрицая поступление в войска подобного официального распоряжения. Но не штабы, а жизнь отдавала его. Выстоишь — победишь!
— Спустя некоторое время появились другие приказы, а летом сорок второго, когда враг стремительно продвигался к Сталинграду и Ростову, — знаменитый «Ни шагу назад!»
Краткий перерыв в разговоре словно предназначался для определения весомости сказанного. И действительно, кто из участников войны забыл суровый приказ Народного Комиссара Обороны номер двести двадцать семь от двадцать восьмого июля сорок второго года?!!
383
В газетах, чаще — в «Красной звезде», кадровый офицер неоднократно читал, что там, где проходил фронт, и сейчас обезвреживают тысячи мин и снарядов. Среди названных областей несколько раз встречались сообщения о работе групп разминирования и подрыва на незабываемой Смоленщине.
— Помню и приказ за подписью первого коменданта Берлина генерала Берзарина, который начинался словами: «В связи с окончанием войны приказываю... » Так и ответил ребятам.
Сказать же о том, что и сейчас готов обнять каждый увиденный танк, полковник Трубачев постеснялся: не все поймут, да и непривычно душу-то раскрывать. О наградах боевых друзей сообщил школьникам коротко, подумав при этом — не всегда награждают тем, что заслужили, и тех, кого следует в первую очередь.
— А мы с внуком еще в сентябре договорились: перейдет в пятый класс без «троек», летом повезу его по местам боев моего батальона, покажу, где начинал воевать дед...
На этот раз пауза оказалась значительно короче, чувствовалось желание сказать еще что-то очень важное.
— А что стоят, — не выдержал танкист, — объявления в газетах типа «Продам мундир офицера с орденом» или «Продам офицерский кортик»?! Торгуем собой, спекулируем совестью и офицерской честью.
С первого взгляда ему не понравились два небольших, внизу, отдельно от всех стоящих, овальных фото на белой эмали: в молодости фотографии для надгробных памятников вызывают минутную грусть, в зрелом возрасте — тяжелые воспоминания, к сумеркам — предчувствия и понимание.
«Впрочем, это тоже жизнь, — рассуждал Вадим Петрович, — жизнь человека продолжается и после смерти его: людской памятью, мужеством, делами и мечтами своими жив человек». Уходя из молодости, люди хотят взять с собой юность, все то, что было и по-прежнему дорого для них. В минуты раздумий, в глазах красоты — духовной биографии человека — можно увидеть отражение своей жизни. «Каким интереснейшим собеседником могла стать красота, умей она разговаривать», — подумал Радченко. И неожиданно услышал:
— Красота действительно умеет вести беседу, надо чаще прислушиваться к ней. Искусство прекрасно, в минуты раздумий — волшебно, всегда — неповторимо. Соединяя прожитое с вечным, красота позволяет увидеть себя, всякий раз заново воспринять жизнь, осмыслить ее.
Разговор с Радостью вначале удивил, затем обрадовал его: он, по характеру открытый, добрый человек, давно ожидал таких встреч, кажется, десятки лет готовился к ним.
— У Красоты множество имен, рядом со мной живут Культура, Здоровье, Искусство, Добро.
Ему увиделась Мария Ивановна, близкая знакомая, вспомнились слова, которые, откровенно говоря, поразили его: небесный рай зарабатывается земной добротой.
— Красота столько повидала на своем веку! Она и сейчас внимательно
384
смотрит на людей, испытывает особую необходимость многое рассказать им, боится опоздать, остаться неизвестной, нетронутой красотой.
Вадим Петрович замедлил шаг, огляделся по сторонам, затем с нескрываемым восхищением посмотрел на Радость.
— Если люди перестают замечать красоту, — спокойно продолжала она,
— к ним подкрадываются духовная бедность и недуги, их охотнее посещает старость. Красота женского тела учит относиться к прекрасному полу как к Женщине, — закончила Радость свою мысль.
Он хотел спросить, откуда ей все это известно, но промолчал и на этот раз.
— За прекрасное не агитируют, когда человек прочувствует красоту душой, между ними возникает сердечный разговор, который может продолжаться всю жизнь. Пожизненное свидание с прекрасным.
— Прошу прощения, — не выдержал Радченко, — мне кажется, прекрасное легко узнать, его нельзя не заметить и не почувствовать: красота здоровается первой.
Особенно приятными оказались утренние встречи с Радостью: утром жизнь видится по-новому, каждое утро — по-своему великий оптимист, — считал Вадим Петрович. Когда до фотоателье оставалось несколько метров, он, словно готовясь к предстоящей беседе, слегка задерживал шаг.
— До чего же ты хороша, жизнь! Честное слово — прекрасна! — издали здоровалась молодая женщина.
— Доброе утро, известная и всякий раз новая Радость — охотно отвечал он ей. — Каждое утро рождает мир заново.
Именно по утрам ему верилось, что он успеет сделать не только все сегодняшнее, но и задуманное на вчера, позавчера, на прошлые годы. В каждом дне, который минутой пролетал для него, он больше всего любил утро. Не усталый, как правило, не удовлетворенный собой, но все равно, труженик-день, и не поздний вечер, а раннее доброе утро — мечты и надежды вновь наступающих суток.
«Мечты и надежды?» — в следующую встречу повторил Вадим Петрович, казалось, услышанный накануне вопрос, внимательно всматриваясь в глаза Радости. Так он смотрел при каждой, всякий раз новой для него, встрече.
Она еле заметно кивнула головой.
«Мечта должна быть красивой, мечта, как и тревога, имеет крылья, — решил он. — Людей всегда будут манить поиски, небо и море, не зря в древности зрение призывников проверяли по звездам. Дивное свойство мечты
— жить в реальном и одновременно в желаемом мире, убеждая человека в том, что это одинаково или почти одно и то же».
Радченко не только верил, но и был глубоко убежден в том, что говорил.
— Светлая мечта дружит со сказочниками, фантазерами, добрыми феями и волшебниками. Иные мечты — нерассказанные сказки — напоминают искру, радугу, «белый танец», порою — «Летучий Голландец». Существует поверье, что судно, которое попытается вступить в контакт с ним, собьется с пути или сядет на мель...
385
Радость с нескрываемым интересом, как показалось Вадиму Петровичу, одобрительно, смотрела на него.
— С годами некоторые мечты и надежды сгорают, превращаются в пепел, иные — в небесные или морские звезды, трофеи, много лет лежащие под водой.
Молодая женщина помолчала; он решил, она хотела что-то добавить, но сдержалась. Возможно, потому, что времени для душевного разговора всегда не хватает.
— Без мечты и надежд нет борьбы, нет побед! Без мечты и надежд не бывает и полнокровной жизни! — уверенно продолжил Вадим Петрович. — Каждый в жизни обязан провести свою борозду, совершить то, что предназначено. Пусть одну канавку на поверхности земли, но свою, хотя бы на шаг, на полшага, но вперед. О таких скажут, что они люди незаурядные, обрели, оставили след после себя, в противном случае — человек, который так и не раскрылся, прожил чужую жизнь, потерял себя.
— Во, как ты закрутил! — совершенно неожиданно вмешался в разговор один из соседей Радости, хмурый и злой бородатый мужчина. — Жизнь — это шумный базар, где все покупают и продают, мультик, в котором каждый играет себя. Жизнь — это жернова, свеча, горящая с двух сторон, у каждого человека своя правда и свое дурацкое счастье.
Радченко удивили обращение на «ты», лицо, выражающее обыденное нахальство, и глаза-щели бородача. Словно амбразура дота, — решил он. — О таких говорят: нет добра ни в душе, ни на лице. И трудно сказать, будут ли.
Он еще раз внимательно посмотрел на говорящего.
«Голова, откинутая назад, свидетельствует о тщеславии, а тонкие губы выдают эгоизм», — тихо напомнила Радость.
Вадим Петрович подумал о том, что культурный человек обязательно бы представился, спросил разрешения, прежде чем вмешаться в разговор. И почему на «ты»? «Граф де Бил» называла Лариса людей подобного толка, — отец тепло улыбнулся, вспомнив дочь.
— Чего там лялякать, словно с похмелюги?! Надо называть вещи своими именами: самогон — это пригородный коньяк, а плодово-ягодное — слезы Мичурина! Жизнь — это дорога в один конец, слякоть, туман, лютый мороз при извечной надежде на хорошую погоду.
Неизвестный громко рассмеялся, испытывая, как всегда, восхищение своим умственным развитием.
— Зря прекрасное вносит сумятицу под череп, красота слишком много требует от людей, так и в «психушку» попадешь запросто! — уверенно продолжал сердитый голос. — А как увидеть, пощупать это самое прекрасное? Красота для тех, кто наелся досыта.
— Нельзя смотреть на жизнь глазами трагедии: прекрасное должно вдохновлять, вести за собой, а не угнетать, идти на поводу, — раздался спокойный женский голос.
Вадима Петровича поразили бестактность, хамство незнакомца, кото-
386
рый, впрочем, совершенно не обращал на него внимания.
— Зачем наматывать нервы на палец, жить по уши в долгах, рисковать жизнью? — уверенно продолжал грубиян. — Не лезь, получишь по сопатке. А не лучше ли, как говорит наш завскладом, деловар, пользоваться длинным неводом с мелкой насечкой, пусть на один миллион имеет место по факту одна претензия... Гнаться за судьбой — все равно, что ловить ветер, — изрекал «Граф де Бил». — Не надо дергать судьбу за сиськи, если хочешь узнать, сколько человек живет в большом городе, останься без денег и поймешь, что ты один.
«Жить для всех — вот жизнь для себя! Петь в жизни надо искренним, мужественным голосом, а не гнусавить что-то под нос, успокаиваясь достигнутым!» — слышался Радченко очаровательный тембр Радости.
— Естественно, не все в жизни станут академиками, министрами, генералами и гроссмейстерами, но поспорить с судьбой есть смысл!
— Превзойти самих себя? Ловить удачу за хвост, работать, как дракон?
— сыпались ехидные вопросы. — Стремиться в одной жизни прожить несколько? Обхохочешься! Что-то не догоняю, не врубился. Зачем прыгать выше планки? Настоящая правда беззащитна, у горькой правды нет будущего!
«Сделать невозможное возможным, добиться больше, чем смогли, — подумалось Вадиму Петровичу. — Жизнь надо прожить пусть тяжело, но красиво, с уважением к людям и самому себе! Жить, а не играть в жизни!»
— И вновь продолжается бой? — не успокаивался навязчивый собеседник. — Люди, которым тесно в жизни, одиноки.
— Жизнь — не время на остановившихся часах и не стертые булыжники мостовой, а мужество жить достойно и в трудные минуты, — не выдержал он. — Если смотреть на прожитое с высоты импортного унитаза в дачном сортире, будешь корить судьбу за то, что жизнь — это миг: открыл глаза, закрыл глаза — и пролетела жизнь...
Молчание длилось несколько минут.
— Красота проявляется в человеке всю его не унылую, бесцветную, а тревожную, поэтому крылатую жизнь, — звучал уверенный женский голос. — Жизнь нужна не для исполнения роли статиста, бесшумного скольжения по мягким коврам и, уж конечно, не для отпущения грехов и признания, уйдя на пенсию, былых ошибок и просчетов.
Бородач, видимо, обиделся и умолк. Несколько секунд длилось молчание,
однако разговор так и не возобновился.
* * *
Со временем Вадим Петрович ближе узнал своих собеседников. Радость
— Нинель Григорьевна Журавель, искусствовед, преподаватель университета, мать двоих детей. Трубачев Игорь Филиппович — танкист, полковник в отставке, имеет три ранения и восемнадцать правительственных наград, почетный гражданин города Смоленска. «Ответственный работник склада
387
Роман Васильевич Мельник», — отрекомендовался «хмурый и злой бородатый мужчина».
Рассуждения о своей непростой жизни, ее осмысливание, краткие и откровенные разговоры с участниками круглого стола, живые диалоги, порою переходящие в острые монологи-обращения Вадима Петровича к самому себе, продолжались много лет. Не раз получалось и так, что утренний разговор не заканчивался, прерывался на самом интересном. Тогда Радченко возвращался к нему вечером, следующим утром или в другие дни. Особенно добрые отношения сложились у него с Нинель Григорьевной; незаметно перешли на «ты». Вадим Петрович рассказывал ей о близком, вспоминал прожитое, полностью доверял собеседнице, наперед зная, что она поймет, согреет. Человек скучает по душевной теплоте... Женщина внимательно слушала, разделяла его опасения и тревоги, конечно, высказывала свое мнение, вместе с ним испытывала разочарования, веселье и грусть.
Недавно у него произошел напряженный разговор, вернее, спор с директором. Постоянная уверенность в собственной непогрешимости, нетерпимость к чужому мнению (происки!), наконец, просто неуважительное отношение к подчиненным («Пан генеральный директор», называли его в кулуарах) — характерные черты генерального, злопамятного человека, спесивой посредственности. Серьезные недостатки, по оценкам Синяка, были и у второй стороны: солидный опыт, свое мнение, дерзкий язык, независимый (читай «вредный!») характер. Естественно, у человека должно быть личное мнение, свое представление о жизни, даже вкусы, с которыми, говорят, не спорят. Ну, а если тот, кто проводит совещание, курит при этом? Сколько о подобном феномене может быть мнений? И вообще, куда деваться некурящим? На улицах, к примеру, на остановках транспорта или в очередях, подземных переходах, на вокзалах и аэропортах?
И второй вопрос: стоило ли говорить, что присутствующим в накуренном кабинете членам общества Красного Креста трудно дышать? Когда и после замечания Синяк продолжал спокойно дымить импортной сигаретой, Вадим Петрович напомнил ему о том, что всех людей, даже подчиненных, рекомендуется уважать. При этом он невольно вспомнил слова недавней новогодней речи-поздравления Георгия Генриховича, с которой тот обратился к сотрудникам в этом же кабинете: «Дорогие мои!», «Друзья!», «Глубокоуважаемые товарищи коллеги!»
Синяк. Странное совпадение фамилии и поведения. А только ли совпадение? Говорят, имя и фамилия во многом определяют характер. Синяк — это посиневший кровоподтек на теле. Удивительно верная характеристика Георгия Генриховича.
... Он хорошо понимал, что по желанию шефа всегда могли возникнуть, мягко говоря, индивидуальные трудовые конфликты, которых, к слову, и так было предостаточно. Возможности начальника вызвать подчиненного на спор практически не ограничены. Не желая ссориться с директором, по горькому опыту зная, чем это может закончиться (и не только у него!), он, вместе с тем, осознавал, наверное, даже чувствовал, неизбежность подоб-
388
ных трений.
Вспыхнул спор внешне неожиданно, огнем из-под сухих, пожелтевших листьев.
— Разве вы не знаете моего шофера? — с вызовом в голосе спросил в конце разговора Синяк и посмотрел на него так, словно увидел впервые. Его холодной решимости жестокий взгляд метал громы и молнии,
— Не знаю, да, откровенно говоря, и знать не хочу! — незамедлительно последовал ответ.
«Странное преображение всегда невыразительного лица, — невольно отметил Вадим Петрович, глядя в глаза шефу. — Плохая примета».
Радченко был убежден, что вместо «служебных» и «персональных» машин необходимо пользоваться городским транспортом. Разве перекрашивание машины в черный цвет и сооружение отдельного туалета были первоочередными задачами новоиспеченного генерального?!
Дальше — больше... Хочешь испортить отношения, начни их выяснять. Разговор, мягко говоря, сразу же вышел за рамки производственного или служебного конфликта. Шеф навязывал бой, который подчиненный, разумеется, принял, хотя ему и следовало за спасительные секунды до этого подумать: а стоит ли ссориться с начальством при давно исчерпанном лимите на подобные «мероприятия»?
— Вы никогда не обращаетесь ко мне, я знаю, вы ни во что не ставите меня! — разразился гневным обвинением шеф.
— Равно, как и вы меня, — не сдержался подчиненный.
Ответ был дерзкий, но правдивый: на время таких разговоров какой-то нечистый дух вселялся в него, внушая мысль о том, что люди обязаны (их вечный долг) говорить друг другу только правду, а уж при разных, тем более, противоположных мнениях... Впрочем, отстаивать себя в себе, соблазнять подобным его не стоило: в этом он давно был уверен. Что-то намного сильнее подталкивало, заставляло говорить то, что думает, оставляло с правдой в одном окопе. Конечно, можно было выбрать абсолютно безопасное укрытие, и все же Вадим Петрович предпочитал правду, оставался верен ей.
Безусловно, Георгий Генрихович знал мнение о себе подчиненного. Не будем лукавить, говорить об уважении и доверии, они просто отсутствовали, зато у Радченко были здравый смысл, интерес к работе и ее понимание. Главное требование к начальнику — не мешай подчиненному работать! — много лет считал он.
* * *
— Всякое новое, просто нормальное развитие общества невозможно без противоречий во взглядах, — напоминала Радость. — Начальник, не терпящий мнений подчиненных, должен уступить место разумному человеку.
«Это по хорошей теории, которая вселяет веру, «в споре рождается истина», — мысленно согласился Радченко. — А в действительности, в любом коллективе, даже в академии классики, всеобщего согласия и бесконфликт-
389
ных наук единственно разумный человек (совершенно верно!) — руководитель (первое лицо!) никогда не допустит, чтобы подчиненные догоняли по уму, шли рядом, тем более, оказались выше его.
— Люди с многолетним опытом утверждают, что в этом и состоит искусство руководителя, — задумчиво промолвила женщина.
«Шофера не знаю, а пассию вашу знаю, — мысленным продолжением спора увиделось ему лицо, сумасшедшинка в глазах шефа. Позвольте и здесь не согласиться, «глубокоуважаемый товарищ коллега». Любовницам надо платить из своего, а не из государственного кармана. Будьте хотя бы здесь мужчиной! И незачем ей прилюдно, накануне совместной загранкомандировки, поносить вас, поберегите свое имя. И «мямля», оказывается, наш генеральный, и никакой он не чернобылец-ликвидатор, и «барин», который, кроме вояжей «за бугор» да смены заграничной мебели в кабинете, ничем больше и не озабочен. Не спорю, возможно, ей виднее. Но ни чести, ни достоинства подобные заявления не принесут вам обоим... »
— Он не только три державы покорил, — словами известной песни отзывались о нем местные юмористы. — Ему рукоплескали другие страны и континенты. И в подтверждение повторяли много раз слышанное каждым: «Когда я последний раз был в Канаде», «Во время моей командировки в Китай», «В Америке мне особенно запомнилось... » Впрочем, поездки за границу и ссылки на пребывание там сейчас модны.
Естественно, за «бугор», в служебные командировки, он ездил для налаживания контактов, обмена и заимствования передового опыта. По наивности продолжением слова «заимствование» сотрудники вначале считали «внедрение». Возвращаясь из очередной поездки, Синяк охотно рассказывал об увиденном, впечатлениях, кое-что и о передовом опыте. Остальное можно было в ближайшее время лицезреть на нем: это, последнее, оказывалось и заимствованием и внедрением.
«А как быть, если во всем виновен живой человек?» — услышалось Вадиму Петровичу.
— Человек?
— Да, да, царь природы, — подтвердила Радость. — Не должности, звания и титулы, страсть к которым преследует нас, не государственные системы и религии, нами же созданные, а именно он, человек, его многочисленные пороки и недостатки виновны во всем.
Накануне он прочитал интересное четверостишие на красочном плакате.
Берегите эти земли, эти воды, Даже малую былиночку любя, Берегите всех зверей внутри природы, Убивайте лишь зверей внутри себя!
Радченко невольно задумался. «Человек: каков он есть, и есть ли он вообще, эталон обладателя даром мышления, речи, внутренней моральной си-
390
лы?»
— В чем она, истина, до которой каждый человек доходит сам? — охотно поддержала разговор собеседница. — Конечно, не в том, чтобы суетиться да платить по просроченным счетам, наивно полагая, что это и есть жизнь, земной рай, устраивающий всех.
Подумав о шефе, он скептически улыбнулся.
Кто-то рассказывал ему об архитекторе, который, став мэром города, приказал снести все ограды, решетки и заборы. И сразу же изменилось лицо, характер, даже микроклимат областного центра. Однако нашлись и такие, кто принял нововведение в штыки. Много лет Забор убеждал всех, что необходим в парке: украшал его, защищал от шума и пыли, следил за дорогой, транспортом, порядком.
— Бессменный страж, верный друг деревьев, гордость парка, — уверенно, любуясь собой, представлялся Забор людям. Главное не парк, а его ограда.
Много лет свободолюбивые деревья вели безмолвный спор с Забором.
— Кому он нужен, зачем его поставили здесь?! — шумели они, — словно вокруг больницы, тюрьмы или на кладбище. Заборы и расстояния скрывают истину.
— Куда исчезает душевное мужество, противодействующее тому плохому, что где-то глубоко-глубоко скрывается в каждом из нас? Когда души глохнут, люди кричат, словно чайки, так и не поняв друг друга.
Он внимательно слушал тревожный женский голос, который, сделав паузу, продолжал.
— На двух стульях не усидишь, душу не поставишь на колени, не прикажешь: «Перестань, что тебе, больше всех надо?» Почему не оперируют близких, а судьям запрещается вести дела родственников и знакомых? Сколько людей уживаются во мне, в тебе, в каждом человеке?
— Мой знакомый хирург оперировал свою взрослую дочь.
— И чем это закончилось?
Ответа не последовало.
— Тогда я напомню: операция прошла успешно, однако, придя домой, отец без памяти рухнул на пол...
Женщина посмотрела на постоянного участника бесед, однако и на этот раз не услышала его возражений.
— Что же побуждает человека поступать заведомо неправильно, что в конце концов определяет истинный смысл его поведения?
«На подобные вопросы, — решил Вадим Петрович, — мне остается отвечать только ... вопросами: «Отчего в жизни слова так часто расходятся с делами?!», что породило известное выражение «Ничто человеческое мне не чуждо»?
Тема разговора, над которой он неоднократно размышлял и ранее, вновь взволновала его.
— Тогда где же невидимая грань между «нельзя» и «не чуждо», на которой веками балансирует человек? — не выдержал он. — Кто спасет каждо-
391
го от самого себя?!
— Имеется в виду романс молодого автоинспектора: «Увидев вас, я шел на красный свет... » или «ГАИ, ГАИ, моя звезда...»? На лице Радости вновь заиграла очаровательная улыбка.
«Если бы только это! — подумалось ему в сердцах. — Чего больше у нас: внешнего, пристойного, или внутреннего, не всегда самому понятного? Человеку некуда уйти от себя — разве не этим объясняются драмы судеб, печально известные факты из жизни многих людей?»
— Выдающихся?
Вадим Петрович промолчал.
— Наши противоречивые знания о внутреннем мире, душе человека напоминают «глазок» в потемки, — продолжил женский голос. — Разве можно выступать в двух ипостасях: игроком и судьей, грешником и святым, предъявлять иск и одновременно быть ответчиком в обвинительном акте?!
Часто после разговора, казалось бы, законченного, через пятнадцать минут, на следующие сутки или через месяц мысль неожиданно возвращается к человеку. Кажется, она давно покинула нас, в действительности же — только сделала шаг в сторону, на время уступила место другим заботам, заранее зная, что обязательно вернется, наверное, даже не один раз. Лампой- вспышкой дневного света мысль освещает факт, поступок, фразу или отдельное слово, доказывая правоту, побеждая своей логикой.
* * *
Первую долгую ночь, размышляя над происшедшим (мысли дыбом!), находясь под непосредственным впечатлением спора, он так и не сомкнул глаз. Воспроизводил в памяти разговор, выражение лица директора, конечно, ругал себя за прямолинейность. Оказывается, беседа с волнующим прошлым — не всегда приятное занятие.
Отстаивая себя, Синяк неоднократно произносил фразу «Слово чести».
— Так говорит тот, кто на самом деле не имеет убеждений! — не мог успокоиться Радченко. — Нельзя выбрать что-то из ничего, взять то, чего нет: человек без чести неполноценен. Вспомнилось чеховское: «Честь нельзя отнять, ее можно потерять». Естественно, ссылка на служебное положение совершенно не убеждала его в правоте шефа, а кредо приспособленцев, в трудные для страны периоды — доносчиков, лжесвидетелей и предателей
— «Служить надо сильному!» — презиралось им с детства. С годами он, правда, понял, что беспринципность, умение говорить только приятное обеспечивают продвижение по службе, ордена и звезды, материальные блага и многое, многое другое... Конечно, последний подхалим еще не появился на свет: не в первый раз ему вспомнились слова преуспевающего Кашубы, «паркетного адъютанта» и по совместительству — доносчика шефа, на его пятидесятилетии: «Я дурак, но я люблю вас, Георгий Генрихович».
— «Дуракам легче живется, дуракам дороже платят», — подумал Вадим Петрович. — И сразу же увидел Радость, услышал ее голос:
392
—Но с дураками нельзя работать!
— Кому нельзя, а кому и выгодно окружить себя дурачьем, чтобы выглядеть не только умным, но и незаменимым.
Днями его знакомый сказал о себе:
«Я придурок...»
Радченко с недоумением посмотрел на него.
«Да, да, придурок, работаю при дураке. Как не вспомнить знаменитое «На наш век дураков хватит...»
— Почему не сдержался?! — в какой раз зло спрашивал он себя. — Словно воспринимал услышанное оголенными нервами. Кому нужны эмоциональные взрывы? Часто с начальством соглашаются из-за неуважения к нему, это называется казенным единогласием.
Вот уже тридцать с лишним лет помнятся ему слова Виктора Тихоновича, первого начальника, сказанные при расставании.
— Новую работу вы освоите, уверен, справитесь с ней. И все же послушайте, пожалуйста, напутствие начинающему: будьте гибким, откажитесь от правдивости и принципиальности, не идут они никому на пользу, уж поверьте, дорогой, моему опыту...
Вадиму Петровичу услышалось выражение, которое тревожная память специально берегла для подобных минут.
«Ошибайтесь тысячу раз, ошибайтесь тысячу раз, ошибайтесь тысячу раз, но, ради Бога, делайте выводы!» — настоятельно рекомендуют англичане.
Естественно, нелицеприятный разговор продолжился и на следующее утро, у витрины фотоателье.
— Ни английские, ни другие пословицы и поговорки, ни даже собственный скорбный опыт тебе уже не помогут, мой уважаемый друг, — послышался ему то ли с горькой иронией, то ли сочувствующий женский голос.
Он внимательно прислушался.
— Возможно, на реальную жизнь надо легче смотреть? Искать в сложном простое — вот в чем смысл жизни!
Недавно в беседе пожилых людей прозвучала фраза, которая поразила его. «Я врач и знаю, что болен раком, с близкими уже попрощался, поэтому говорю так, как думаю... »
— Вам надо беречь себя, — в голосе Радости слышались уважение, товарищеская забота и даже укор. — Что дают и кому нужны подобные словесные состязания с шефом? Только в разумном споре находят истину.
— Я очень испугалась за вас, Вадим Петрович, подумала, кому это все надо, зачем идти с вилами на паровоз? — на следующий день сказала ему сотрудница. — На ваше синее лицо было страшно смотреть. Надо беречь здоровье, а мужчины об этом часто забывают.
Кажется, одна только Юля, двадцатилетняя секретарша Синяка, восхищенно говорила ему о том, как он здорово, на равных, как никто другой, разговаривал с директором.
— Надо беречь себя, вы всем нам нужны здоровым... — На этот раз он не
393
расслышал, чьи это были слова — Нинель Григорьевны или товарища по работе.
Надолго запомнился еще один разговор.
— Не понравились вы мне на прошлой неделе. Я понимаю — с вашим бойцовским характером тяжело, все время по краю ходите. А сегодня, спасибо вам, выглядите лучше.
Это вам большое спасибо, дорогая Алла Николаевна.
А через несколько дней, уходя в отпуск, коллега пожелал ему успехов.
— Боритесь, у вас есть еще силы, морально я на вашей стороне.
— А почему «боритесь»? — не удержался Радченко. — Давайте говорить о недостатках сообща.
— Спасибо, уважаемый, но у меня нет сил, я не боец... Я хорошо знаю себе цену, мое призвание — добросовестный исполнитель. Расскажите, четко объясните мне, что требуется, и я выполню любое задание. А проявлять инициативу? Я маленький человек!
«Именно о нем говорил писатель Бруно Ясенский, призывая людей бояться не врагов и не друзей своих, а равнодушных, молчаливое согласие которых порождает убийства и предательства».
Три дня и три ночи после злополучного разговора кололо в сердце... Кому передать свою боль? Вот они, результаты энергетического обмена с шефом!
— А как жить дальше? — не в первый раз пытался он понять себя. — Смешно и грустно учиться всему заново!
Юрист Коровин говорил Синяку о неправильном подборе кадров, необходимости визировать им проекты приказов, о других недостатках в работе. Кончилось тем, что с Нового года его должность упразднили... При встречах с теперь уже бывшими сослуживцами Коровин рассказывал о том, что шефу звонили из двух организаций, куда он хотел устроиться на работу, и оба раза шеф давал ему резко отрицательную характеристику.
И вновь чувства разочарования, недовольства, мучительные поиски себя: мысли не только о недавнем споре, но и о непростой судьбе терзали его.
«Что ты мечешься и страдаешь, идя по кругу, чего добился, бросая вызов судьбе?! — напомнил о себе внутренний голос. — Романтик седовласый, кому нужен ты и твой жюльверизм?»
— Чем все это кончится? — напряженно размышлял он. — Кому я и кто мне должен, зачем полез на рожон?!
Срываться он начал после спора с Березовским, раньше за ним подобного не замечалось. Правда, доказал, кто он такой в действительности, но с работы Вадиму Петровичу пришлось уйти.
394
Написал заявление об уходе по собственному желанию, расписался и поставил дату — 23 февраля. «День Советской Армии, — напомнила память, — праздник».
— Как же так? — дважды спрашивали знакомые. — Вы хорошо работали, старались и вдруг... — Много потеряли в зарплате? — уточняли некоторые.
Добрую службу ему в ту нелегкую годину сослужила характеристика, представленная в райвоенкомат за два с половиной месяца до недоброй памяти собрания.
«Политически грамотный, много внимания уделяет улучшению организационно-массовой и пропагандистской работы в коллективе, постоянно работает над повышением своего идейно-теоретического и профессионального уровня, морально устойчив. Принимает активное участие в жизни организации, в коллективе пользуется авторитетом», — утверждалось в официальном документе.
На следующий после закрытого партийного собрания день он написал открытки всем иногородним сотрудникам системы, с которыми за много лет работы установились, по его мнению, хорошие отношения. У многих из них он бывал дома, иные, приезжая в командировку, заходили к нему. Регулярно обменивались праздничными поздравлениями.
«Обстоятельства сложились так, — сообщал Радченко, — что сегодня подал заявление об уходе... — Многие годы совместной работы, взаимопонимание, — подумав, продолжил он, — оставили у меня добрую память о Вас. Спасибо».
— Вот и попрощался, — сказал вслух. — Теперь легче. И быстро закончил: «Крепкого здоровья Вам, семье, много радости и благополучия». Поставил дату и разборчивую, давно знакомую адресатам подпись — «Радченко».
Даже в период огромного морального напряжения для него по-прежнему оставалось долгом, естественной потребностью попрощаться теперь уже с бывшими коллегами. Большой неожиданностью, неприятно поразившей Вадима Петровича, явилось то, что ответили ему лишь три человека. Поблагодарили за совместную работу, помощь, добрые слова в их адрес, пожелали успехов. Примечательно, именно с ними у него установились просто хорошие служебные отношения. А как же Валерий Кириллович Наливайко, который перед праздниками обязательно присылал красочные открытки с обращением к каждому члену его семьи по имени и отчеству? Почему не ответили спокойный Москаленко, у которого дважды бывал в гостях, рассудительный Лапинов, Ковалев, Цыганкова и многие другие? Он долго не мог понять, согласиться с фактом: для него это стало открытием. Годами чувствовал их уважение к себе. Неужели только потому, что приезжал с проверками?! Почему же они не захотели ответить сейчас?! Оказывается, те, кто заискивают, в трудную минуту отворачиваются первыми. Как мог промолчать Николай Петрович Терновой, толковый работник, отзывчивый человек? Знакомство с ним оставило в памяти Радченко много хорошего. Самое интересное, пожалуй, как ни странно на первый взгляд, дуб,
395
десять лет тому по его предложению посаженный Вадимом Петровичем в лесхоззаге. Сразу после армии, в начале трудовой деятельности он занимался весенними и осенними древонасаждениями в области. Посадил сотни деревьев, вместе со школьниками и студентами закладывал парки, скверы, фруктовые сады, озеленял двухсоткилометровый участок союзной трассы, проходившей по территории области. Первое время пытался запомнить «свои» деревья по расположению в центре скверов, у районных Домов культуры, школ и памятников погибшим воинам, по километровым столбам на трассе. Однако все это с годами забывалось, оставались только традиционное уважение к зеленому другу и память о сделанном. И еще два дерева были особенно дороги ему — клен и белоствольная березка, посаженные во дворе дома в годы рождения Евгения и Ларисы. В сквере он узнавал их сразу, познакомил с ними сына и дочь. Проходя мимо, всегда мысленно здоровался с питомцами.
Как клен и березка, так и дуб стали живыми, близкими для Радченко, какой-то частицей его жизни. В телефонных разговорах с Николаем Петровичем он интересовался, как растет дуб, передавал ему приветы. Крупное лиственное дерево превратилось в красавца: стройное, высота четыре метра, ветвистое, зеленое. Однажды, шутя, Вадим Петрович сказал, что в следующей командировке будет проверять работу за прошедшие пять лет, жизнь дерева — за десять.
— Особенно прекрасен дуб летом, в праздничном желудевом наряде.
— Когда же появляются первые желуди у дуба? — поинтересовался Вадим Петрович.
— Через двадцать пять лет. — И оба рассмеялись.
«Именно не захотели ответить, посчитали ненужным», — понял, наконец, Радченко. В открытках ему хотелось намекнуть на свое затруднительное положение, попрощаться с коллегами, сказать «До свидания», вернее — «Прощайте». Надеялся на внутреннее сочувствие, понимание, моральную поддержку на расстоянии. И вдруг... нежелание пожать на прощание протянутую руку. — Странно, — рассуждал он, — вчера были рады ей, сегодня — не замечают. Как поспешно отреклись от своих «С уважением», «С искренним уважением», «Ваш», даже «Всегда Ваш»... Оставили все на телеграфных бланках поздравлений. А как же «Глубокоуважаемый», «Дорогой Вадим Петрович»? Оказывается, наконец-то понял он...
О многом передумалось в те горькие дни: о людях, с которыми общался столько лет, о служебных отношениях, о памяти, элементарной порядочности и цене человеческого слова.
Могли бы позвонить домой, как порою делали раньше,— не успокаивался он. — Неожиданно раскрылась совершенно новая сторона служебных отношений, о которой раньше, конечно, знал, но с горечью прочувствовал только сейчас. Радченко был поражен и удручен. — Это, пожалуй, самое неприятное во всей истории с Березовским, — решил он. — Значит, все эти годы наивно заблуждался, обманывался...
К большому сожалению, подобному в его жизни суждено повторяться.
396
И всякий раз он будет расстраиваться, удивляться ему, не только понимая, что так, к несчастью, и должно быть, но и одновременно не соглашаясь с этим.
Когда он работал в Комитете, некоторые знакомые при встречах старались первыми поздороваться, останавливались, чтобы перекинуться традиционными «Как живете?», «Что новенького?», иные, в порядке доброго намека-пожелания, спрашивали: «Скоро шеф уходит на пенсию?» С приятной улыбкой приглашали в гости. «Что же здесь такого? — резонно спрашивали они. — Мы ведь знакомы два с лишним десятка лет. Посмотрите, как я живу, нам есть о чем поговорить... » Один напоминал при этом, что живет рядом с парком, второй предлагал поездку в лес, за грибами: «Я недавно купил машину...» Радченко охотно соглашался, благодарил, договаривались созвониться на следующей неделе.
После его ухода у таких знакомых не стало времени на уличные разговоры, они оказались более занятыми и менее внимательными: при встречах отвечали на приветствие сухо, не останавливаясь.
Теперь уже Вадим Петрович понимал все, не удивлялся. Однако в душе не переставал осуждать таких людей при каждой мимолетной встрече с ними.
Новая работа оказалась тоже разъездной, однако, будучи в командировках, он не заходил к бывшим коллегам. Зачем? И все же однажды не выдержал: увидев знакомое здание с колоннами, сразу же нашел кабинет Москаленко, постучал, спросил разрешения войти.
— Входите, — не отрывая головы от бумаг, произнес Юлий Акимович. — Увидев Радченко, он быстро встал из-за стола, улыбнулся и с протянутой рукой пошел навстречу. Поздоровались, Москаленко подал стул, сели за приставной столик.
— Всего один вопрос.
— Что вы, дорогой Вадим Петрович, хоть сто.
— Вы получили мою последнюю открытку?
— Получил, виноват, Вадим Петрович, закрутился, забегался: сами знаете, работы в последнее время невпроворот.
— Я так ждал ответа именно от вас, он мне нужен был как воздух, а вы молчали. Позвонили, прислали доплатную открытку, но ответили бы...
— Сдаюсь, Вадим Петрович, виноват. — Он встал и поднял руки вверх. — Может, вам нужен билет на поезд или гостиница?
— Благодарю, — сухо ответил Радченко, направляясь к двери. — Мне от вас ничего не надо. Извините.
Он хорошо понимал, что это была высшая точка его карьеры. Главбух Кирьян откровенно говорила ему.
— У вас хорошая зарплата, роскошный кабинет, отдельные телефоны. Такое уже не повторится.
Позже, изредка бывая в просторных кабинетах, он невольно будет вспоминать ее слова.
— Вы еще не один раз пожалеете о сегодняшней работе, — продолжала
397
Эльвира Елисеевна. — Не забывайте — у вас семья, дети. Сегодня вы проводите совещания, а завтра не только присутствовать, но и отчитываться на них будете. Стоит ли отказываться подписать бумажки, не имеющие никакого практического значения?
— Поймите,— следовал уверенный ответ, — акты с исправлениями и подчистками не внушают доверия, их надо тщательно перепроверить. Об этом я неоднократно говорил Виталию Аркадьевичу.
«Какая наглость! — не в первый раз возмутился он. — Одновременно строились гаражи служебный и личный Березовскому, а двойная оплата произведена вроде бы только за гараж учреждению... »
— Ваша щепетильность совершенно ни к чему, — перебила его главбух, — акты еще вчера утвердил сам Виталий Аркадьевич, — с особым ударением на слове «утвердил» процедила она. — Теперь эти никому не нужные бумажки должен подписать Радченко, — бесцеремонно заявила Эльвира Елисеевна, торжествуя свою победу. На этот раз смысловая нагрузка пришлась на слово «должен».
— Как прикажете вас понимать, уважаемый главный бухгалтер? — сдерживая себя, холодно спросил он и в упор посмотрел на собеседницу. — Это что, ультиматум?!
«Шантажирует, стерва! Хочет выбить из меня подпись, однако сама разоблачила себя: акты утверждаются только после моего письменного согласия. Напрасно теряет время», — решил он и, внимательно посмотрев на нее, неожиданно подумал о... клопах, инстинктивном желании жить паразитом.
— Извинитесь перед Березовским, — настойчиво продолжала главбух, — и он простит вас. Вы играете с огнем, ходите по краю пропасти: не забывайте, у него такие связи... Шеф уже утвердил акты, — после паузы раздался навязчивый голос. — Ваша очередь. — Это был последний, самый сильный ее аргумент.
«Вам с Березовским долго придется ожидать этой очереди», — хотел резко ответить он, но сдержался и повторил с плохо скрываемым раздражением.
— Акты надо тщательно перепроверить, возможно, с привлечением экспертизы.
Кирьян словно подменили: застывшая улыбка исчезла, она приоткрыла рот, хотела что-то возразить, затем резко повернулась и, бросив «Ну знаете!», выскочила из кабинета.
Несколько минут он задумчиво смотрел ей вслед. О главбухе у него сложилось свое мнение, сегодняшний разговор лишь подтвердил его. И откуда она взялась такая? — с трудом укладывалось в его сознании. — Естественно, откуда, — ответил сам себе, — Березовский нашел.
Думал Радченко и о неизбежных последствиях прерванного разговора, хорошо понимая, что испытания на прочность не за горами...
Вскоре Кирьян премируют, по прошествии полутора лет — арестуют, а шефа освободят от занимаемой должности. За серьезные нарушения в ра-
398
боте с кадрами, преследование за критику, грубые нарушения правил уплаты партийных взносов ему объявят строгий выговор с предупреждением.
Знакомые поздравляли Радченко: молодец, принципиальный, выдержал, доказал. Но все это было потом, когда разобрались... За это время он многое передумал, понял заново. Позже на вопрос «Почему ушел?», всем, да и себе коротко отвечал: «Не сработались!»
Вечером, в день собрания, ему дважды звонил домой Иван Никифоро- вич, дружба с которым насчитывала десятки лет.
— Собрание, очевидно, продлится долго, — отвечала ему супруга. — Об этом ей пришлось говорить не один раз.
—Буду ждать его окончания, — предупредил Иван Никифорович Ольгу Николаевну. — Когда вернется с собрания, пусть обязательно позвонит.
Придя домой в полтретьего ночи, он решил не беспокоить друга: неудобно, да и ничего уж не изменится, во всяком случае, в ближайшее время...
— Иван Никифорович ждет, — повторила просьбу жена.
Он нехотя набрал номер, значительно дольше обычного ожидал, когда снимут трубку, попросил прощения за поздний звонок.
— Что решило собрание?! — нетерпеливо перебил его возбужденный голос.
— Строгий выговор...
— Березовскому? Да? Ты почему молчишь?! Алло, Вадик!
— Нет, мне... И просьба укрепить руководство, — глухо добавил он, пересилив паузу. — Восемь «за», шесть — «против», одного на день собрания срочно вызвали в военкомат, у второго заболела теща.
— Решение первичной организации не окончательно, — нарушил молчание Иван Никифорович. — В большинстве голосов не всегда большинство правды, справедливость может отсутствовать и в единогласно принятом решении.
На следующий день к нему подошел Погребной и попросил прощения за то, что голосовал на собрании против.
— Понимаешь, Вадим, у меня дети, — краснея объяснил он.
— Костя, ты же был на свадьбе, хорошо знаешь, у меня малолетний ребенок...
Через год-полтора после собрания ему позвонила Гаврилович, поздоровалась и кокетливо спросила: «Узнали?»
Он сразу же (в какой раз!) увидел зал, где проходило собрание, и тех, кто выступал против и за него. Конечно, не в нем, Вадиме Петровиче, заключалась суть конфликта. Разве спор сводился к тому, что один работник — хороший, а другой — плохой? Два мировоззрения не уживаются, тем более, на одной дороге. Радченко стремился отдалить конфликт, понимая, что принципиального спора не избежать. Дважды говорил Березовскому о серьезных нарушениях, допускаемых им в работе, разложении дисциплины в коллективе, о тех последствиях, за которые обоим придется отвечать. Виталий Аркадьевич соглашался, обещая исправиться, предлагал забыть прошлое, жал руку и... все продолжалось по-старому. Правда, за время, прошедшее после второго разговора, он принял на работу трех «грамотных специалистов, которые еще покажут себя», — так шеф охарактеризовал их.
Действительно, на собрании они, оправдывая лестную характеристику, «показали себя», а большего, оказывается, от «грамотных специалистов» и не требовалось. И все это сейчас вновь, словно по тревоге, поднятое звонком Гаврилович, встало перед его глазами.
— Нет, — ответил он, сжимая раскаленную трубку в руке. Казалось прошла целая вечность, прежде чем было вымолвлено слово.
— Раиса Андреевна, — представилась она.
— Слушаю вас, — холодно прозвучало в ответ.
— Хочу извиниться перед вами, Вадим Петрович.
— ??
— За то, что выступала против вас на собрании.
— Это дело совести и убеждений каждого.
Неожиданно появилось желание прервать разговор, однако он сдержался.
— Я не хотела выступать, видела, что вы правы, да и все понимали это, но меня заставил Виталий Аркадьевич, вызывал три раза, обещал повысить в должности.
— Поздравляю.
— Он не выполнил своего слова, обманул меня.
— Сожалею.
— Так что извините меня, пожалуйста.
Радченко брезгливо положил трубку и вытер лоб.
«Зачем она звонила? — успокоившись, подумал он. — Я давно уже не ее начальник».
За несколько месяцев до собрания Раиса Андреевна попросила назначить ее на вакантную должность в отделе.
— Я ведь одна воспитываю дочь, Вадим Петрович. Трудно. А здесь на тридцать рублей больше зарплата. Я буду стараться, Вадим Петрович, поверьте, никогда не забуду. — На глаза ее набежали слезы. — Попросите, пожалуйста, Виталия Аркадьевича, он послушается вас, второго зампреда.
Гаврилович действительно назначили на новую должность, и первым, еще до представления в отделе, поздравил ее с повышением он.
«Может, это хорошо разыгранная комбинация между Березовским, ею и мной, — только сейчас догадался он, — треугольник, в котором один угол оказался тупым? И не в первый раз, — грустно констатировал он. — Но что заставило ее звонить на новую работу?»
Недавно он признался Ивану Никифоровичу в том, что ему и сейчас тяжко проходить мимо здания, в котором проработал столько лет. — Как мимо стены Коммунаров, — уточнил он, вспоминая собрание, за которое извинялась Гаврилович. — Изредка встречая Березовского, он просто не здоровался, этот человек перестал существовать для него. Как и многие, Вадим Петрович долго помнил несправедливость, внутренне не мирился с ней.
400
Значительно позже он узнал, что Виталий еще студентом одалживал деньги под проценты, годами мечтал о руководящей работе, часто повторяя: «Мне бы только должность повыше... » Любимое выражение перед экзаменами: «Мы — безлошадные, нам бы зачетишко... » На танцы ходил в другие институты, старался знакомиться только с городскими девушками: если партнерша проживала в общежитии или на частной квартире, вторично ее не приглашал. За субботний или воскресный вечер успевал побывать на танцах в нескольких институтах. И добился своего, женился, остался в городе. Ухаживал, правда за одной, а к свадьбе дело подошло — познакомился с ее подругой, дочерью замминистра. На ней и женился. Вскоре на улице перестал узнавать свою первую невесту.
С годами Березовский растолстел, лицо стало цвета «кровь с коньяком», после долгих поисков ему удалось приобрести пыжиковую шапку.
— Нам бы только здоровье, остальное мы купим! — шутил он в кругу близких.
Карьера лишает права быть самим собой. Следом за высокой должностью гордо шествуют, многое требуя взамен, награды, почести, хищная слава и... традиционные пороки. «Какой широкий диапазон подлости, — вспоминая о нем, удивлялся Радченко: от «Мы — безлошадные, нам бы зачетиш- ко» до «Нам бы только здоровье, остальное мы купим!»
О „
По ком звонят, о чем колокола вещают? И звон, и стон, надежды, радость и проклятья... Порою тревожные удары колокола созвучны глухому перестуку сердец.
В протяжном, отсчитывая перезвоном срок, Вечернем колокольном звоне слышишь все...
— Мои отношения с Синяком и так во многом оставляют желать лучшего. Что же делать?! В минуты подобных размышлений что-то давило, угнетало его, жизнь виделась плоской и скучной. Он искал понимания, чувствуя моральную усталость, острую потребность рассказать, довериться кому-либо, поделиться сомнениями и неприятностями, которым, казалось, нет конца и края. Готов был вновь и вновь повторять о недавно пережитом самому себе. Многое, на первый взгляд простое, виделось ему сложным, противоречивым, в сером, чаще — черном, цвете.
И все же надо во что бы то ни стало победить отчаянье, преодолеть непогоду, яростно, сцепив зубы, веря в себя, идти вперед. Неприятности, даже их вершины, останутся позади: трудно сказать, сколько их тяжелыми каменными глыбами застыло в нестареющей памяти и на обочинах непро-
401
стых дорог его жизни, и скольким моральным крестам с распятиями еще предстоит занять место на них? Подобно альпинисту, медленно поднимался он на крутую, всякий раз большую предыдущей, гору-неприятность, входил в густо-синие, пронизывающие холодом тучи, до предела насыщенные чем-то мерзким, отталкивающим. Какие только обвинения не швыряли грозовые облака ему в лицо! Он чувствовал липкие объятия, слышал их злорадствующее шипение... Однако в его душе продолжал гореть, сейчас, возможно, особенно ярко, огонь — тепло жизни, его сердце еще сильнее ненавидело сырость и безысходность. С гребня горы — так было не один раз! — жизнь увидится ему ясной и приветливой, мир вновь станет совершенен. Стоя на вершине покоренной неприятности, он почувствует опьяняющую радость победы, ему вновь будет казаться, что у него не одна, а три, пять, десять жизней, и все их он проживет полно и ярко. В мире для него будет все возможно. И это вновь подтвердят его любимые, наполненные оптимизмом и молодостью, песни. Распевать их он станет громко, самозабвенно, порою не замечая собственных слез. О выстраданные, долгожданные радость и счастье, гордые, откровенные слезы трудных побед! Глядя на светлое, всегда неповторимое утро, он подумает о том, что не сможет насытиться и десятью жизнями, их ему тоже окажется мало.
Вадим Петрович спрашивал, размышлял, словно в поисках ответа, в действительности же наперед зная его. Он хорошо понимал, что спор не пройдет бесследно, ему долго придется ходить по лезвию ножа.
— На что можно рассчитывать? — он устал отвечать на вопрос, камнем лежащий на душе. — Впрочем, понимание — слабое утешение.
В тяжелые минуты изнурительной борьбы с собой ему виделась давно найденная и все равно веками замалчиваемая, обязательная и жестокая, считай, необратимая формула жизни, вовремя понять которую многим не позволяют молодость, отсутствие опыта, наивность. Реальное понимание жизни (горькое прозрение, — настаивают скептики) приходит с возрастом. В отличие от краткого и точного математического определения, формула жизни имеет бесчисленное множество ее составляющих.
Неожиданность — одна из форм вины, — утверждают юристы.
— И все же молодец ты, заставил шефа спешиться, сбил спесь с него, — вскоре услышал он знакомый женский голос. — Если бы каждый порядочный человек вывел на чистую воду хотя бы одного мерзавца, самое справедливое общество давно было бы построено.
«Спасибо за соболезнование, уважаемая», — последовал негромкий ответ.
«До пенсии осталось пять лет, — предшествовала ему мысль. — Заявление об уходе на «заслуженный отдых» напишу в день шестидесятилетия».
Почему он не захотел стать членом партбюро, заявил самоотвод на собрании? Отказался и от должности председателя совета трудового коллектива.
— Вспомни, причины отказа ты придумал сразу, услышав свою кандидатуру. Неужели испугался?
402
Радченко помедлил, будто сомневался, стоит ли вновь говорить себе то, в чем глубоко убежден.
— Раньше ты не боялся трудностей.
— И сейчас не боюсь их, просто за последние годы стал дальше видеть, возможно — предвидеть неизбежные последствия подобных выборов. Буду чаще встречаться с Синяком, который обязательно войдет в партбюро, слушая его, думать одно, а говорить вынужден буду другое. В связи с этим вспомнилось рекламное выражение «Свадебное платье напрокат... »
— В противном случае конфликты неизбежны, ведь не бедным родственником с просительно жалкой улыбкой вошел бы в партбюро. Сделать же так, как считал нужным, не смог бы, а призывать к добру абстрактно, надеясь неизвестно сколько и на что...
Несколько секунд Радость молча смотрела на него.
— Человека трудно заставить говорить не то, что он думает.
— Теоретически это верно, а практически я предвидел неизбежные, подобно недавнему, споры с шефом. Не будем предсказывать их последствия, мы достаточно взрослые люди.
Вадим Петрович посмотрел по сторонам, словно желая переменить тему разговора, однако сделать этого не смог.
— Свою правоту в недавнем споре я доказывал синим цветом лица... На следующий раз, очевидно, позеленею, потом стану черным, словно земля.
Его мысли упорно возвращались к разговору с шефом.
— Ну, зачем так мрачно, без веры в будущее?
— Не стоит тешить себя иллюзиями, Радость. Каждый человек, вольно или обстоятельствами, делает свой выбор в жизни.
Вскоре генеральный рекомендовал ему должность, внешне вроде бы и равнозначную, на самом деле — совершенно неподходящую, обидную. Никакой служебной потребности, да и здравого смысла в перемещении не было, наоборот, оно только помешало бы делу.
«Это называется «показать товар лицом», — сразу же отметил Радченко.
Неожиданное предложение поразило его.
«Значит, недобрые ожидания оправдались?»
И на этот раз — увы! — он оказался прав. В подобные минуты испытывают еще и чувство неловкости. За начальника.
«Как легко выговаривает все это! Не смущается, наоборот, пытается приятно улыбаться. А, может, я неправильно понял его?» — мелькали мысли в голове. — Тревога!» — раздался мгновенный внутренний сигнал опасности.
В служебном кабинете воцарилась обманчивая тишина. Подчиненный молчал, осмысливая услышанное, резкая складка обозначилась у губ: неугомонный, ваш ход!
— А разве я не справляюсь с работой? — смущенно, с недоумением и горечью, слегка понизив голос, спросил он, все еще не веря в неблаговидные замыслы генерального.
Последний пожевал губами, затем развел руки в стороны.
403
—На новой должности просто будет легче, для вас же стараюсь, — словно не понимая вопроса, ядовито заметил шеф, наслаждаясь произведенным замешательством в душе подчиненного.
Секунду помолчав, Вадим Петрович поблагодарил за внимание и отказался, твердо заявив, что на тяготы службы никогда не жаловался. На том напряженный разговор и закончился. Внешне. Больше они никогда не возвращались к нему, хотя это не означало, что оба забыли его.
Первое время он считал, что его служебные неприятности случайны, вызваны какими-то нелепыми ошибками, странностями или совпадениями, чем-то неожиданным, непредвиденным. С годами, правда, понял, что все это обязательно, даже закономерно. Радченко словно подслушал приговор судьбы, прочитав в ее глазах свое будущее. И не по себе одному. Людей его поколения воспитали трудными для сегодняшней жизни, они и сейчас верят в добро и справедливость. Тогда, ныне ушедших из жизни, их родителей называли застрельщиками, ударниками, идейными: пропасть между словом и делом — не вина их, а беда, но, опять-таки, не по их вине.
— А в чем, собственно, винить-то их? — вмешался в его размышления полковник Трубачев. — В том, что искренне чтили теорию, дожили до седин, сохранив наивность молодости?
Спокойное достоинство говорящего понравилось Вадиму Петровичу.
— Наши отцы и деды не только заложили фундамент, но и возвели здание. Поколения строителей не в чем обвинять — глупо и грустно все это слышать. Странно живем мы нынче, смешные какие-то стали и жалкие.
После многократно продуманного и пережитого Радченко должен был начать жизнь заново, как совершенно другой человек, во многом отличающийся от предыдущего. С иным восприятием и видением жизни, естественно, с другим представлением о своем месте в ней — человек с новыми моральными ценностями и вкусом, относительной верой в добро, без романтических начал и высоких идеалов. Предстояло открыть совершенно новый мир, однако ему легче было стать инопланетянином, чем отказаться от себя.
А между тем, для многих этот мир совершенно не нов, они давно живут, преуспевают в нем. Тот же Николай Стрелец, наверное, с пеленок усвоил, что дважды два не всегда четыре. И не гений он, не мудрец и не талант, отличающийся решительностью и особой деловитостью (три года с Вадимом в одном кабинете сидел), а с черной «Волгой» десятки лет не расстается. Перестал узнавать старых знакомых при редких встречах на улицах.
Естественно, Радость давно ожидала разговора на эту тему. Имела свое мнение по этому поводу и охотно делилась им.
404
«Видимо, и в этом я оказался не прав, — рассуждал Вадим Петрович, — Коля, виноват, Николай Сергеевич действительно мыслитель. Сократ, философ, но не древнегреческий (счастливые греки!), а наш доморощенный современник, обладающий даром оригинального мышления».
И все-таки Стрелец был и остается ничтожеством, — вступила в разговор Нинель Григорьевна.
Радченко, безусловно, согласился.
— Впрочем, — продолжал он, — идеи, в какой уж раз, подводят меня. Поэтому о Николае и продолжают писать большие статьи в прессе, недавно я дважды внимательно прочитал его интервью «Вечерке... »
Мысли о беседе журналиста со Стрельцом вернули к продолжению морального спора с ним.
«Вот уже много лет Николай Стрелец — подставной, внешний — создает классический образ Стрельца внутреннего. Скромного, порядочного труженика, интересы отрасли для которого — единственная цель жизни. И, очевидно, маскировка удавалась ему».
— В интервью газете Стрелец взывал к добру, порядочности, отзывчивости, наконец, к простой человеческой памяти, — слышался голос Радости. — Но именно эти качества характера много лет отсутствуют у него.
Размышляя о бывшем коллеге, Радченко услышал выражение «Подшипники, не нуждающиеся в смазке... »
— В интервью Стрелец осуждал иных людей за непорядочность в отношениях, — продолжил он разговор. — Естественно, к себе, — уточнил после небольшой паузы. — Слов нет, это плохо. А всегда ли Николай Сергеевич сам порядочен с другими?
— Отношения эти строились далеко не в одинаковых весовых категориях, — напомнила Радость.
— Совершенно верно. С ним однажды поступили так, как он много-много раз (если не сотни) обращался с подчиненными. И они ничего, терпели (а куда денешься?), не жаловались ни разу в газету. Даже «Вечерке». А Николай и здесь остался верен себе. Отомстил.
Как и следовало ожидать, спор с Синяком закончился не в пользу Вадима Петровича. Хорошо понимая это, по-другому поступить он все равно не мог. Вот тогда он и решил обратиться к Стрельцу. Вначале, правда, колебался, стоит ли?
«Не захочет он помогать в поисках работы, — упорно настаивал внутренний голос. — Сейчас ты ему совершенно не нужен, наоборот... »
«Он неоднократно называл себя моим учеником (что соответствовало действительности), — упрямо надеясь на лучшее, убеждала противоположная сторона. — Уважать учителя — народная традиция, в трудную минуту ученик обязан поддержать наставника!»
Обнадеживала мысль и о том, что оказать помощь для Стрельца не составляло труда, а в самой просьбе-то нет ничего зазорного.
Стройную молодую женщину в приемной звали Наташей. Он представился, объяснил, что знает Николая Сергеевича много лет, вместе начинали
405
работать, хочет обратиться по личному вопросу.
— Наташа, помогите, пожалуйста, попасть к нему, прошу вас, я почти безработный, — чистосердечно признался он. — А времени я займу не более трех минут.
Чем Радченко вызвал сочувствие, трудно сказать, возможно, откровенностью, выражением лица, словами «пожалуйста» и «прошу вас», но она предложила ему сесть и подождать. К тому же с утра у шефа хорошее настроение.
— Николай Сергеевич сейчас переговорит по «ВЧ» и я доложу ему.
«До чего приятно, когда тебя понимают, — блеснула мысль-отрада, ее
сразу же сменила мысль-надежда: Николаю не составит труда помочь мне. Ни в заместители к нему, ни в начальники главков я не прошусь... »
Разговор по телефону затягивался, секретарь что-то спросила у него, он сразу же ответил, затем снова последовали вопросы и ответы. Когда телефонный разговор окончился, Наташа встала, взяла папку с золотым тиснением «На подпись».
— Через две минуты, Вадим Петрович, он примет вас. В папке всего лишь один проект, да и тот ему сейчас не нужен.
Радченко встал и медленно прошелся по приемной, не в первый раз мысленно воспроизводя предстоящий разговор. Подошел к окну, успокаивая себя, внимательно посмотрел на крыши соседних зданий.
«Как он встретит меня, мы столько лет не виделись!» — он слегка задумался, затем взглянул на часы. «Прошло не две, а четыре минуты...»
Из кабинета вышла совершенно другая Наташа: глядя себе под ноги, она что-то неуверенно говорила о постоянной занятости шефа, о том, что прием граждан проводится им по определенным дням. Оказывается, списки на весь месяц уже составлены, а в начале следующего он уезжает в отпуск...
— Спасибо, дорогая Наташа, за желание помочь, — не выдержал Вадим Петрович. — Поверьте, я не хотел причинить вам неприятность. Извините, пожалуйста, и будьте здоровы!
Вот уже неделю он находился под впечатлением разговора со старшим товарищем, участником Отечественной войны, дружба с которым началась еще в институте. О многом рассуждали они в тот памятный вечер, не спеша, чистосердечно, словно на проникновенной исповеди. Впрочем, это было действительно товарищеское признание друг другу о наболевшем. Говорили о разочарованиях и обидах сегодняшнего дня, с нескрываемой тревогой спрашивали о том, что ожидает их завтра.
— Я спрячу себя в подвале, — прервал молчание Наум Зиновьевич.
Вадим Петрович встал из-за стола, не спеша заварил чай, тонкими лом-
406
тиками нарезал батон.
— Спасибо, дорогой, хочется верить, до этого не дойдет, — не сразу последовал ответ.
Хорошо понимая, что завтра им может быть намного тяжелее, чем сегодня, оба, к сожалению, не знали, да и не могли знать, каким именно окажется для них завтрашний день.
— Если уж погибать, то в открытом бою: в атаку пошел бы с наградами и нашивками о ранениях. На фронте я защищал семью, Родину, думаю, и здесь не дамся в обиду, — после паузы закончил фразу ветеран.
Порою и сейчас Вайнеру снится пережитое...
— Это будет мой действительно «последний и решительный бой!» Моряки говорят «последний парад». Впрочем, бегство на фронт (с добавлением к возрасту полутора лет), госпитали, трудное послевоенное время, вчерашний день — все это уже прошлое, а национальная рознь, к большому сожалению, — настоящее...
«Еврей — универсальный виновник, — грустно подумалось Радченко, — надо срочно возненавидеть евреев».
«Если в кране нет воды, Значит, выпили жиды», —
на следующее утро услышится ему тревожный голос Нинель Григорьевны.
— В жизни никогда не отсиживался в кустах, тяжелый хлеб свой ел не зря, — продолжал Наум Зиновьевич. — Горжусь тем, что еврей: каждая нация имеет собственное достоинство. Мои братья — и узбек, и русский, и украинец — любой нормальный человек, кто бы он ни был по национальности. Так учили нас школа, затем — война, завод, институт. Мне нечего стыдиться своего имени, отчества или фамилии. К слову, евреи — Герои Советского Союза, относительно количества населения страны, занимают достойное место.
Не перебивая товарища, хорошо понимая его моральное состояние, Вадим Петрович молча соглашался с услышанным.
— С каких это пор я стал инородцем, если предки мои жили здесь с пятнадцатого века?! — со злостью и болью в голосе последовал вопрос неизвестному критику.
Радченко знал, что участие в Крымской войне прадеда-Вайнера отмечено серебряной медалью «За защиту Севастополя», которую, как передавалось в их роду, он с гордостью носил на георгиевской ленте.
— Кто разжигает национализм, зачем возрождать позорной памяти черносотенные погромы?! — уже не в первый раз возмущался Вадим Петрович.
— У кого есть другое мнение, — глухо звучал голос, — пусть спросит обо мне на заводе, в цехе, куда я пришел после демобилизации, может посмотреть на мои руки, на Доску почета и грамоты, прочитать записи в трудовой книжке — я у всех на виду.
Разговоры о национальном превосходстве, презрительное отношение к любому народу всегда были чужды Радченко, вызывали не только возмущение, но и протест. Как и большинство людей его поколения, он был воспитан в понимании равенства и братства народов, общности их интересов.
— Первый на Руси еврейский погром произошел в тысяча сто тринадцатом году в Киеве, — голосом человека, который уже принял решение, внешне спокойно продолжал седой мужчина. — В летописи по тысяча сто тринадцатому году о нем сказано так: «Кияне, пограбиша двор Путятин, по- идоша на жиды и побиша Я».
Молчание длилось несколько минут. Когда же Вадим Петрович хотел что-то сказать, гость жестом остановил его.
— Михаил, одноклассник моего Сергея, откровенничал на выпускном вечере о том, что скоро придет их время: евреев и коммунистов будут вешать на уличных фонарях и телефонных столбах... Дед Михаила — вроде, полковник царской армии, граф или князь.
«К сожалению, это были мысли не больного воображения», — согласился Радченко. В прошлом году он впервые услышал призыв из той же серии: «Утопим коммунистов в жидовской крови!» Услышал и, откровенно говоря, растерялся. И не только потому, что подобную фразу отрицает нормальная логика: не мог понять новоявленных людоедов, их образ мышления.
— После школы Сережка пошел ко мне на завод, затем — Черноморский флот, демобилизация, снова инструментальный цех, вечерний техникум, законченный с отличием, институт, на четвертом курсе женился, — негромко продолжал отец.
Десятилетия супружества Наума Зиновьевича и Софии Исааковны, вся жизнь второго поколения — сына и дочери — прошли на глазах Вадима Петровича. Вполне понятно, право сказать подобное принадлежало и семейству Вайнеров. Как и многие из тех, кто дружит годами, в будни они встречались реже, по праздникам — чаще, на семейных торжествах, свадьбах детей своих — обязательно. Впрочем, виделись они не только по праздникам. На похоронах матери Радченко, во время гражданской панихиды, Наум Зиновьевич держал приспущенный флаг у ее изголовья...
Конечно, он согласился с услышанным, разделив горечь и возмущение друга: ему нечего стыдливо прятать глаза, жизнь он прожил действительно честно.
— А Михаил, сразу после школы окончив юрфак, работал то ли в прокуратуре, то ли в ОБХСС, и, наверное, терпеливо выжидал, когда придет их время. Неужели слова мерзавца сбываются?
Вопрос так и остался без ответа. На этот раз в его голосе слышались боль и тысячелетняя обида презираемой нации.
— Кстати, Леночка, жена Сергея, русская, подарила ему сына, а мне — прекрасного внука, Сашку. Чем я виноват перед ним, как объясню ему современный антисемитизм в стране?
«Откуда и зачем появилось общество «Память», кому оно служит? — наутро услышит Вадим Петрович знакомый голос. — Разве обилие антисемитских брошюр, мрачные молодчики, их распространяющие, осквернение
408
памятников на еврейских могилах и многое-многое другое — это и есть развитие демократии? Агрессивный национализм переходит грани национального сознания и национального достоинства».
— Межнациональные войны мы стыдливо называем размытым понятием «конфликт»... Убийства, погромы, комендантский час в мирное время и миллионы искалеченных судеб — вот чем обернулся национализм! А беженцы?!!
На этот раз тишина в разговоре напомнила минуту молчания.
—Паралич власти,-возмущенно продолжил Наум Зиновьевич, — во всем преступная медлительность и недоговоренность: объявляются чрезвычайные положения, разрабатываются специальные меры, неработающие законы и постановления, а дом... продолжает гореть...
Как и многие люди старшего поколения, собеседники были убеждены в существовании тайного плана организаторов пожара, компрометации и разгрома партии. Безусловно, некоторым выгоден сегодняшний мрачный спектакль, они уверены — во всесоюзном огне наконец-то сгорят независимая и великая держава, Коммунистическая партия, сгорят другие, а сами они, невиданные в мире провокаторы, разлагающие страну изнутри, уцелеют. Поэтому и держатся так наступательно.
Говорили друзья, конечно, и о сложном международном положении, возрастающей критике партии, требованиях ответа, покаяния от нее, самороспуске и выходе из КПСС. Им, коммунистам с солидным стажем, до боли обидно за партию и себя.
— А если пятая колонна, объявив партию вне закона, построит нас и голосом, хриплым от самогона, конвоир выкрикнет: «Коммунисты и жиды, сдать партбилеты, или — выходи на расстрел!», в каком состоянии ни окажусь, выйду к стенке... Вот когда пригодилась бы противотанковая граната! — убежденно закончил фронтовик.
Вадим Петрович поднялся из-за стола, включил под чайником газ, поискал глазами хлебницу. Перехватив его взгляд, гость еле заметно покачал головой, давая понять, что хлеба больше не надо.
— Просил считать меня коммунистом, — не спеша продолжал он, — не для того, чтобы носить генеральские эполеты или улизнуть с передовой: восемнадцатилетнему смерть не страшна. Напомню, в окопах я не встречал ни одного из тех, кто грозился бы судить партию.
Долгое молчание нарушил Наум Зиновьевич.
— Впрочем, если уж совсем откровенно, то и у меня есть привилегия, которой я, как коммунист, десятки лет удостаиваюсь от парткома завода, — не без иронии закончил он мысль.
Радченко, охотно поддерживая юмор друга («Чего больше в юморе — смешного или грустного?»), вопросительным взглядом посмотрел на него.
— Бессменный пропагандист экономического кружка в цехе.
Еще только начиналась перестройка, а он уже предвидел ее цели и результаты, Вадим же отрицал подобное даже в теории. Ему придется долго удивляться дальновидности друга и собственной близорукости.
409
— А конвоира-мерзавца я прихвачу на тот свет садовым ножом — с января прошлого года не расстаюсь с ним.
Он вынул из бокового кармана и положил на стол складной ножище с широким, остро отточенным лезвием.
— Кстати, топор в прихожей у меня, на всякий случай, уже приготовлен.
В том, что он сдержит слово, Радченко не сомневался. Медаль «За отвагу», ордена Красной Звезды и Отечественной войны первой степени вручались на фронте за личное мужество, боевые подвиги и отвагу в боях. Все годы учебы в институте начало экзаменов и зачетов, даже госэкзаменов в группе «открывал» Вайнер («Сдадим и пересдадим!» — любил повторять он).
— Нёма, — просили его девушки, — сдавайте первым, вы счастливый.
— Только ради вас, — не оставался в долгу «счастливый» студент и галантный фронтовик.
* * *
Идя на работу, возвращаясь домой, он предвидел разговор с постоянным интересным собеседником и у витрины фотоателье.
«Кого имеют в виду, осуждая партию? Руководство прошлых лет, функционеров, как сейчас принято говорить, примазавшегося подлеца или миллионы добросовестных рядовых партийцев? — вспомнились слова Наума Зиновьевича. — А судьи кто? Те, кому партия мешает захватить власть, у кого давно чешутся руки, кто, кстати, и не скрывает желания?!»
— Действительно, за что судить? За многолетний добросовестный труд, честность, искренность убеждений?
В глазах Радости светилась вера в свою правоту.
«Я не считаю, что прожил жизнь зря, — вновь слышался голос ветерана, — а призыв к публичному покаянию не воспринимается мною, так как к преступлениям подонков от партии не имею никакого отношения. Поэтому мне не в чем каяться, нечего стыдиться».
Вайнер с горечью говорил о том, что имя партии опорочили, ее идеи предали, над ней открыто глумятся. Среди критиков немало и отщепенцев, которые еще вчера хвалили, брали от партии все, что могли.
На днях Радченко услышал о кандидате, который построил предвыборную кампанию на резкой критике партии и щедрых обещаниях избирателям, а, став депутатом, заявил с нескрываемой радостью в кругу близких: «Вот теперь я наконец-то выберусь из «коммуналки»!
О продуманной работе по ликвидации партии, навязывании народу капитализма, Наум Зиновьевич говорил на общезаводском собрании, в присутствии двух тысяч коммунистов («Что вы молчите? Ждете, когда всех перестреляют?»). Сказал и о неизбежном росте цен, дельцах теневой экономики, возможности голода в стране, о миллионах безработных («И каждый надеется, что лично его безработица обойдет стороной»).
— Если к ним добавить пенсионеров, студентов и других, живущих ниже
410
прожиточного минимума, их семьи, то от перехода к свободному рынку пострадает подавляющее большинство населения («Вот когда наступит отрезвление, и мы не только вспомним о социализме, но и по-настоящему оценим его!»).
Результатом выступления ветерана завода явились громкие аплодисменты и пункт решения собрания о социальной защищенности трудящихся.
— Справедливо ли видеть в прошлом только отрицательное, охаивать все за последние семьдесят с лишним лет? — с неподдельным волнением и беспокойством спросила Радость. — Лихо перекраиваем историю, казним и милуем заново: все плохое превращается в хорошее, все доброе объявляется плохим...
«Подобное не согласуется со здравым смыслом, — поддержал ее Вадим Петрович. — Даже многие иностранцы, удивляясь жестокости и самобичеванию, призывают нас быть мудрее, остановиться, хорошо подумать над уже сказанным и сделанным... »
В ответ на свои мысли Радченко увидел презрительную ухмылку на фото и недобрый огонь в глазах Мельника. Он давно собирался затеять разговор на эту тему, да все повода не было, а тут прямо на ловца и зверь бежит.
— Во всех наших бедах виноваты одни комуняки, — с нескрываемым озлоблением начал он. — Вот так! Вспомнив призывы «Комуняку — на гиляку!», «Смерть коммунизму!», с ненавистью продолжал. — Надоело всю жизнь вкалывать от звонка до звонка, выслушивать молитву «Партия — наш рулевой». Правильно делают, что не берут их на работу, давно пора: я бы выслал всех комуняк куда-нибудь в Магадан, пусть они там покажут, на что способны. Вот так!
«И не поперхнется собственной глупостью», — в сердцах подумал Вадим Петрович. — Услышанное лишь подтвердило представление о Мельнике.
Несмотря на то, что после демобилизации прошло много лет, Радченко по-прежнему придирчиво (как когда-то — да и сейчас! — к самому себе) смотрел на военнослужащих, их внешний вид, поведение, даже ... выражение лица. Особенно строгими были его оценки офицерского корпуса. Слово «офицер» воплощает лучшие мужские качества, в первую очередь, честь, достоинство, культуру. Так он считал, свято верил в это. Любил военные песни и музыку, невольно замедлял шаг, увидев идущую колонну или боевую технику. Резали глаза расстегнутые воротнички гимнастерок, руки в карманах, неопрятный, или, наоборот, кричащий внешний вид военнослужащего. Увидев на улице женщину в военной форме, мысленно обратился к ней.
«В старые добрые времена, товарищ симпатичный капитан, запреща-
411
лось чем бы то ни было сдавливать блестящий офицерский погон, а уж ремешком женской сумочки... »
Известие о приземлении в Москве незамеченного иностранного самолета ошеломило его. Вначале хотел дать телеграммы министру обороны, в «Красную Звезду» или «Правду», затем — обратиться в райвоенкомат, просто к первому летчику, которого встретит. Он не понимал, как вообще подобное могло произойти?! Вскоре на Пленуме ЦК КПСС этот случай был назван беспрецедентным со всех точек зрения.
Последующие версии и сообщения вначале лишь увеличивали его возмущение. Западная пресса называла нарушителя государственной границы СССР, девятнадцатилетнего гражданина ФРГ, «летчиком-любителем...»
— Интересное занятие в свободное от работы время! — не мог успокоиться он. — Любитель музыки, коллекционер и садовод-любитель... Любитель пренебрегать всеобщими законами... Первое, что требовалось — посадить на землю или уничтожить нарушителя в воздухе. — Так понимал Вадим Петрович, в прошлом летчик, смысл выражения — «неприкосновенность государственной границы». — Где же наши локаторы, службы обнаружения, истребители, зенитные и ракетные установки?
Специально отыскав в «Советской военной энциклопедии» статью об охране государственной границы, дважды внимательно прочитал ее.
«Так и есть, я не забыл, не ошибся. — убеждался он, — «Охрана границы воздушного пространства возложена на Войска противовоздушной обороны, которые призваны обеспечивать неприкосновенность государственной границы, не допускать ее незаконных перелетов... » Фраза надолго осталась в памяти: призваны, но почему не выполнили?
С болью размышляя о случившемся, не находя ему оправдания, он вновь и вновь ощущал чувства горечи, обиды, оскорбленного достоинства, более того — протеста и возмущения. В такие минуты ему совершенно по-иному слышались слова современной строевой песни о Бородино, о том, что Москва за нами, хвастливое утверждение автора и ее исполнителя: двадцать второе июня сорок первого года не повторится... Подобное в чем-то перекликается с не доброй памяти победными маршами и песнями предвоенных лет типа «Если завтра война... »
Накануне поездки соседа и его жены к сыну в часть у Вадима Петровича состоялся разговор с ним.
— Чествование великовозрастных именинников в солдатских чайных и столовых, сладкие блюда и сладкие речи напоминают бюро не добрых, а медвежьих услуг, торжественный вечер в кулинарном техникуме, а не действительную военную службу, — доказывал он. — Пусть воин в день рождения наибольшее количество раз подтянется на турнике, установит личный рекорд в стрельбе, беге на десять километров или выжимании двухпудовой гири. Хвалебные оды солдатам-именинникам надо заменять командами «В ружье!» и многокилометровыми марш-бросками с полной выкладкой.
Сосед что-то оспаривал, со многим соглашался, иногда — отмалчивался.
— Вся эта родительская сентиментальность, вздохи и слезы на глазах во
412
время поездок цугом к милому чаду разлагают дисциплину, наносят ущерб боеспособности армии.
«Был бы солдат на посту, ничто, даже спортивная этажерка, не смогла бы нарушить границу!» — словно подвел итог давнему спору Радченко.
Вскоре после позорного сообщения в троллейбусе рядом с ним сел офицер. Вадим Петрович внимательно посмотрел на два голубых просвета, золотой цвет погон, с детства любимые эмблемы ВВС, вспомнил свою офицерскую молодость. Посмотрел и не выдержал.
— Разрешите обратиться, товарищ майор? — спросил он знакомой, близкой каждому военнослужащему, фразой.
— Слушаю вас, — с некоторым удивлением в голосе последовал ответ.
— Прошу прощения, товарищ майор, — после паузы, почувствовав на себе недоуменный взгляд, начал он. — Мне совершенно непонятно, извините, «непонятно» — не совсем удачное слово, но все же, как иностранный самолет смог приземлиться на Красной площади?! Какая-то фанера, клей и вода, пролетела под самым носом, и мы ничего не сделали.
Летчик покраснел: не ожидая подобного вопроса, он растерялся. Кроме того, разговор на эту тему с незнакомым, явно возбужденным мужчиной, в салоне троллейбуса...
— Понимаете, ряд технических причин, необходимость принятия самостоятельного решения...
Вне всякого сомнения, не стоило перебивать говорящего, ничто уже не смогло оправдать того, что произошло. Хуже оказалось с содержанием самого ответа «Понимаете, ряд технических причин...»
— Звено, эскадрилью, полк, авиадивизию, воздушную армию, товарищ майор, надо было поднять по «боевой тревоге», задействовать все космические части, а коль не справитесь, народу скажите, мы бы его из рогаток сбили, камнями забросали, друг другу на плечи стали и вытащили мерзавца из кабины, но в столицу ни за что не пустили бы! В Отечественную войну ни один стервятник не садился в Москве, а здесь ... дрянной спортивный само- летишко... Действительно, за державу обидно!
Офицер пристальным взглядом посмотрел на соседа, не зная, что ответить ему.
— Мы бы на деревьях, на крышах домов дежурили круглосуточно, — уверенно и вместе с тем зло продолжал Вадим Петрович, адресуя всю вину за позорный факт, равно как и горечь личного восприятия, незнакомому офицеру авиации, — вышки поставили, дозорами казацкими сторожевую службу несли бы, чтобы предупредить внезапное нападение, а, завидев опасность, костры жгли бы, как прадеды наши делали.
Сказанное обидело летчика, он хотел ответить, но именно в эту минуту к ним подошел контролер.
— Предъявите билеты.
На остановке в троллейбус вошло много людей, двое парней, громко разговаривая, стали возле Вадима Петровича и его соседа. Прерванную тему продолжить оказалось невозможно: несколько минут, думая каждый о своем, они сидели молча, насупившись. Выходя из троллейбуса, он попросил прощения за неприятный разговор.
— Извините, пожалуйста, товарищ майор, но я сказал откровенно, ни в коем случае не желая обидеть лично вас. Мы же верили, надеялись, как на каменную гору: если не армия, то кто же охраняет страну?
— Просить прощения не за что, вы правы: с подобной просьбой мы должны обращаться к народу.
Красота греет, пьянит, влюбляя в себя, помогает на миг или на долгое время лучше понять жизнь. Встреча с прекрасным всегда и праздник, и экзамен, в чем-то — осуществление мечты.
Увидев красивую женщину, Радченко, чтобы не привлекать к себе внимание, всякий раз с внутренним восхищением («Как прекрасна!») и внешне безразличным видом заставлял себя освободиться от раздвигающего грани жизни гипноза красоты, отвести взгляд в сторону, вновь и вновь испытывая желание, теперь уже точно — в последний раз! — взглянуть на лицо, украдкой наслаждаться чужой, обжигающей красотой, и, словно стыдясь этого, ругать себя. За прекрасным, пьянея от красоты, пошел бы, не оглядываясь, на край света и дальше...
Всегда неожиданные, странные на первый взгляд встречи с красотой- колдуньей и бегство от нее, ненасытность и вечные поиски прекрасного, все то человеческое, что не чуждо людям, сопутствовало Вадиму Петровичу всю его сознательную жизнь. Красота — истина вечная.
Конечно, в разговорах с Радостью ему вспоминалось и сокровенное, что свято хранится, вновь и вновь возобновляется в памяти: память дарит и получает в подарок...
Недавно в театре, сидя рядом с пожилой, интеллигентного вида женщиной, он с удивлением почувствовал, что не может сосредоточиться, события на сцене мало интересуют его.
— О чем ты думаешь? — шепотом спросила жена.
— Не знаю, — ответил он, рассеяно глядя перед собой.
— На работе, надеюсь, все в порядке?
— Вроде. Пока, — последовали через секунду уточнение и еле заметная грустная, неброская, на первый взгляд, улыбка. Впрочем, если подумать, то именно она оказалась вполне заслужена.
Слово «пока» супруга, наверное, не расслышала, равно как и не заметила в темноте выражения его лица.
Неожиданно откуда-то издали он услышал музыку: нежный, словно бесконечная весна, никогда не стареющий чистый голос волшебницы-скрипки медленно наполнял притихший зал.
Память повстречала Мелодию...
«Что-то знакомое, где-то я уже слышала ее, — подумала Память и закрыла глаза. — Мелодии сердца, голоса друзей, весна. Помнить, значит жить... »
— Я часто вспоминала, слышала знакомый голос, думала о вас, — откровенно сознается Память. — Мне казалось, мы и сейчас молоды, вместе, никогда не расставались. Тем более, навсегда...
Рано или поздно у человека возникает потребность побыть наедине с самим собой, постоять на дороге жизни, оглянуться.
«Здесь когда-то розы на улицах цвели... »
Вскоре Вадим Петрович понял, его беспокоит волшебная музыка прошлого, отпечаток чего-то доброго и радостного, что запало в сердце и душу.
«Безусловно, приятный запах принадлежит соседке, — подсказало ему обоняние, но от кого-то я уже слышал его».
— Ты обязательно вспомнишь меня, мы непременно встретимся.
«Кто и когда сказал ему это? Молчишь, значит думаешь. А это чьи слова?!»
Он прислушался: непривычно тихо, словно в школе после уроков, стало на душе. Давно забытая и всегда такая до боли знакомая школьная тишина. Таинственные звуки, казалось, известные только ему, не отпускали, о чем- то упорно напоминали. О чем? И разве ему одному? Кто-то тогда был рядом, слышал, радовался, наслаждался ими. Кто? Искоса он посмотрел в сторону соседки. Напряженный умственный поиск продолжался. Радченко не хотел, возможно, и не мог остановить его. Да и зачем? Что-то звало, манило, даже требовало найти ответ в неожиданной встрече прошлого с настоящим.
«Не просто знакомого, а близкого, — продолжила новая мысль. — Да, да, человека, с которым сложились добрые отношения, иначе этот таинственный запах не хранила бы твоя память».
«И твоя душа», — добавила очередная мысль-поиск.
Память — веками чуткое, часто грустное, эхо души, суд прожитого — всегда готова платить долги, пожелайте только этого, люди... Каждый человек — должник своей памяти.
«Я не впервые слышу этот запах, — не давала покоя мысль. — Слышал много раз, он мне о ком-то говорит».
415
За годом год спешит,
упорно прожитое подтверждая. И в невозвратное уходят вместе с ним Богатство,
должность,
слава,
смертный человек, Да порожденные им зависть,
злость, обман и клевета. Что оставляешь людям навсегда, Теперь уже далекое для них время? Добро, любовь,
надежду вечную,
без смерти музыку, Да память светлую о щедром человеке.
«Неужели прошлое забыто, музыка так и осталась не услышанной? — робко вздохнув, завершающим аккордом напомнила о себе Мелодия. — Говорят, в жизни больше недовольных, чем довольных. Хорошо только тем, кто не жалуется на свои беды... »
— Нет! Нет! — почувствовав пламя, обжигающее сердце, сразу возразила Память. — Музыка не старится, не горит и не умирает! Память, как и Мелодия, — вечные друзья жизни.
Конечно, он вспомнил — он не мог забыть! — того, кому нравились, кто пользовался только такими духами. Он жадно обнимал ее, их поющие души слились в едином весеннем поцелуе. Они были молоды и счастливы. Даже во сне. А недавно этот поцелуй приснился ему. Прожитое необратимо. Однако он снова почувствовал себя счастливым.
— Простите великодушно, ваши духи называются «Роза»? — наклонился он к соседке.
— Да, — как показалось ему, с пониманием, более того, с гордостью за него улыбнулась женщина.
«Совершенно верно, их любила Вита!» — со щемящей радостью сказал он себе. — Вот уж действительно, двадцать лет спустя... »
Знакомство с ней помогло увидеть женщину глубже, воспринимать ее не только с большим уважением и чувством благодарности, но и понимать многое из того, что ранее не замечалось им. Юность его сохранила фразу, глубокий смысл которой раскрылся недавно: «Сколько бы лет не было женщине, о мужчина, оглянись при встрече с ней!»
* * *
С возрастом у иных мужчин появляется искреннее желание, словно перед истиной, судьбой или какой-то неземной силой, может, высшей справедливостью, стать на колени перед женщиной, исповедаться в желании
416
быть лучше, в том, что изменилось в душе или потеряно безвозвратно. Не оглядываясь по сторонам, предвосхищая вопросы и недоуменно поднятые брови, обнять, целовать женские колени...
«Если уж совсем откровенно, Вита, — подумалось ему, — никогда не стоял на коленях перед женщиной, а перед тобой стою... »
«Не предо мной, а перед памятью, судьбой и чуткой совестью стоишь ты на коленях... »
Некоторое время Вадим Петрович словно действительно сосредоточенно готовился держать ответ пред ними. Перевести дух, облегчить душу, сказать, в конце концов, правду и не спорить с самим собой хотя бы сейчас.
«Не женская страсть к исповедям, а мужская потребность в них... »
Его молчаливое одобрение мысли было нарушено ею:
«Взрослому человеку есть о чем помолчать... »
Он внимательно посмотрел на пожилую женщину, словно надеясь на ее поддержку.
«Глядя в широко раскрытые женские глаза, — продолжением размышлений думалось ему, — надеяться на сопереживание, спасительную силу доброго слова, сердцем предчувствуя, тебя не в будущем, а сейчас, не оспаривая, даже без упрека в двойственности и разноречивости, поймут, отогреют душу, обнадежат... »
Их неожиданное знакомство произошло у памятника Пушкину. С тех пор Александр Сергеевич стал для них не только добрым другом, все понимающим свидетелем, а и дипломатом, надежным защитником, делающим недоступным для сотрудников разных организаций подлинный смысл их телефонных разговоров.
— Александр Сергеевич просил передать вам, Вита Андреевна.
— Сегодня я встретил Александра Сергеевича, он интересовался, сможете ли вы...
На другом конце провода соглашались или оспаривали сказанное тезкой великого поэта, но оба хорошо понимали, что Вадим Петрович и Александр Сергеевич — один и тот же человек.
Если по тем или иным причинам договориться о встрече не удавалось, Александр Сергеевич очень сожалел, а Радченко добавлял при этом, что ему искренне жаль Александра Сергеевича, который сегодня надеялся увидеть своего доброго друга.
— Я соскучился за тобой! — не выдержал он, нарушая телефонную конспирацию.
— Так быстро?
Мужчина и женщина на расстоянии улыбнулись светлой улыбкой, которая тысячелетиями выражает не только уважение и доброжелательство взрослых людей друг к другу, а что-то не сказанное, значительно большее во взаимоотношениях между ними.
Если разговор о встрече приходился на среду, Александром Сергеевичем непременно отмечалось, что прошла половина, в пятницу — вся рабочая неделя и, конечно, надо подвести итоги. В понедельник необходимость встре-
417
чи весьма убедительно аргументировалась началом пятидневки. Обмен мнениями заканчивался заверениями Вадима Петровича в том, что он немедленно все передаст Александру Сергеевичу, который, конечно, вскоре позвонит вам, Вита Андреевна.
— Я не возражаю, — тихо соглашалась она.
Порою в телефонном разговоре, чаще — заканчивая его, — она благодарила Александра Сергеевича или просила передать ему привет. Сотрудники ее отдела были уверены в том, что Александр Сергеевич — хороший человек. Можно предположить, такое же мнение о нем имела и Вита Андреевна.
Спасибо, большое мужское спасибо, понимающий жизнь, дорогой Александр Сергеевич! Спасибо за все, брат, счастлив тем, что ты был.
— До чего ты хороша! — откровенно любуясь ею, признался он. — А в этой одежде просто неотразима. Не платье, а мечта.
Она с недоверчивой улыбкой посмотрела на него.
— Об этом я уже слышала вчера, сейчас вы напомнили мне выражение «Мужчина любит глазами, а женщина — ушами».
— Но за это время ты стала на сутки прекраснее! — последовало его категорическое утверждение.
В магазине подписных изданий, помогая ей, он старательно укладывал выкупленные тома в продолговатую модную сумку розового цвета. Она поддерживала ее, слегка наклонив голову.
— Эти мужчины даже книги не могут уложить как следует, — поправляя одну из них, с явно повышенной претензией в голосе сказала она.
— Да я ведь не на книги смотрю, Виточка!
— А на что?
— На твои губы.
Прощаясь, он говорил:
— Обнимаю и целую тебя!
Она молчала, реже отвечала «Спасибо», однажды сказала «Взаимно». На следующий день, правда, заметила, что оговорилась. Чаще отвечала — «Звоните», изредка добавляла с улыбкой: «Появляйтесь и не зазнавайтесь...» В подобных фразах нотки сожаления о расставании переплетались с надеждами на встречу.
Однажды ответом на «Обнимаю и целую тебя» явным укором прозвучали слова:
— Ой, ли? Вы, робкий теоретик, наверное, можете лишь произносить такое.
Растерявшись, он секунду молчал, откровенно говоря, не зная, что ответить. Когда он первый раз поцеловал ее в щеку, она улыбнулась и сказала: «Обнимаю и целую тебя», а затем добавила откровенно и просто, словно угадав его мысли.
— А мне нравится, когда меня целуют, вновь чувствую себя восемнадцатилетней...
Он посмотрел на молодую женщину пристальным взглядом, неожиданно почувствовал обжигающую теплоту ее тела и покраснел: вдруг кто-либо догадается, о чем он подумал сейчас...
—Не смотрите, пожалуйста, на меня так, — словно читая его мысли, тихо попросила она.
* * *
— Ты не поздравил ее с замужеством! — несколько раз, прежде чем он услышал, повторила Радость. — Что ни говори, а женщине с ребенком трудно второй раз создать семью. Можно подумать, она была тебе совершенно безразлична.
Откровенно говоря, где-то в подсознании Вадим Петрович испытывал угрызения совести.
— Зачем же так, Радость? — в его голосе чувствовалась обида. — Не зная о замужестве, я трижды звонил ей домой и всякий раз слышал в ответ сердитый мужской бас: «Кто вы такой?», «Кто спрашивает ее?!», «Что вам надо от замужней женщины?!» Все это напоминало слова забытой песни: «Я хотел видеть славную Тонечку, а увидел усы с бородой... »
— Надо было справиться на работе!
Он только подумал, желая предвосхитить подобный вопрос настойчивой собеседницы, однако не успел.
— Уволилась полгода тому назад, где работает — неизвестно, — несколько раз отвечал монотонный, словно записанный на пленку, женский голос.
«Все это совпало с неизбежными волнениями, порождаемыми разговорами, затем — проведением реорганизации, трудными поисками новой работы. А вскоре — размен ею квартиры... »
— Но это все не главное! — нетерпеливо перебила постоянная собеседница.
— Положа руку на сердце, скажу, первое время очень ждал ее звонка. Раньше она не часто, но звонила. Паролем называла одно слово — «Сказка».
— Стоит ли занимать рабочий телефон служебными разговорами; разве нет ничего более приятного в жизни? — с наивным недоумением и досадой вопрошала она.
Радость по-прежнему не соглашалась с ним: надо было во что бы то ни стало увидеться, — считала она, — поздравить Виту с замужеством, пожелать счастья и благополучия.
«И тогда я обратился в адресное бюро города», — на следующее утро продолжил он.
В достаточно просторной для подобных учреждений комнате он перед заполнением внимательно прочитал светло-коричневого цвета стандартный бланк, озаглавленный «Адресное бюро УВД города... » Дважды пришлось читать графы «Место рождения» и «Предполагаемое место жительства», не зная как ответить на них.
— Фамилия гражданки указана девичья или замужняя? — пробежав глазами текст, уточнила сотрудница.
419
— Девичья, — последовал поспешный ответ. — Это моя соученица, — волнуясь неизвестно отчего, добавил он.
Прежде чем скрыться за дверью со строго предупреждающей табличкой «Посторонним вход воспрещен!», она сквозь очки внимательно посмотрела на заявителя.
«А что, если фамилия не девичья и тебя уличат во лжи?! — послышался ему насмешливый голос. — УВД не уважает тех, кто искажает истину».
«У нее осталась девичья фамилия, она говорила об этом», — ответил он своему внутреннему судье.
«А как насчет соученицы?» — последовал ехидный вопрос.
Минуты волнений и ожиданий кажутся часами: когда отворилась дверь, в глазах женщины ему виделись не вопросы по заявлению, а что-то совершенно другое.
— К большому сожалению, ваша соученица выписана в связи с переменой места жительства.
На его лице появилось выражение непонимания, возможно, растерянность: «Что значит перемена места жительства?»
— Ваша соученица выехала в другой город.
— В какой? — сразу же вырвалось у него.
— Такого учета паспортный стол не ведет.
Словно не соглашаясь с услышанным, не желая понять его, Радченко молча постоял какое-то время в комнате, затем поблагодарил сотрудницу за внимание, попрощался и вышел.
Он много раз перечитывал заполненную незнакомым почерком справку адресного бюро, со временем, уже не глядя на нее, мог сказать, что графа «прописан (выписан) по адресу» заполнена фразой «Была прописана», левее указывались город, знакомые улица, дом, квартира, район... Последняя строка документа — «Выписана в связи с переменой места жительства» подтверждалась датой выписки и подписью работника УВД города.
Долгое время и после посещения паспортного стола она не уходила из памяти: встречалась в транспорте, на улице, он издали различал ее модную стрижку, стройную фигуру, знакомое миловидное лицо с ямочками на щеках, секундной радостью согревала ее дружеская, правда, чаще задумчивая, прощальная (казалось ему!) улыбка... Подойдя ближе, он понимал, видит ее прошлым: память возвращает чувства. Действительно, прав Александр Блок: «И невозможное возможно... » Его преследовали ее темно-коричневые, с постоянным недоумением, теперь, пожалуй, с осуждением во взгляде, совершенно отличные от миллиона других! — глаза, он встречался
с ней во сне, неоднократно, сквозь годы, многое вспоминал.
* * *
— Зачем вы закрыли дверь на ключ? — тихо спросила она.
— Я боюсь сквозняков...
Увидев на столе шампанское, торт, фрукты, что-то еще, с неподдельным
420
интересом посмотрев на хозяина квартиры, Вита вспомнила фразу «Бог дал людям пищу, а черт прислал кулинара, чтобы он все перемешал... »
— Извини, даже не могу объяснить, что произошло, — после мучительно долгой паузы, растерянно, со стыдом и обжигающей откровенностью вымолвил он в подушку. В эту минуту ему показалось, что он нарушил невероятную тишину. — Готов провалиться сквозь землю, со мной такое впервые...
— испытывая смущение, он хотел посмотреть на нее виноватым взглядом, но не смог.
— Не беспокойся, пожалуйста, об этом: я не вижу здесь трагедии... — и после еле уловимой паузы добавила — Не казни себя, такое может произойти с каждым нормальным мужчиной, просто ты сильно волновался... Давай лучше сходим в кино, — совершенно неожиданно предложила она,
— на последний сеанс еще успеем.
С чувством облегчения и большой внутренней благодарностью он сразу же согласился.
— Не храпишь во сне? — по возвращении спросила она. — Трудно было понять, чего больше звучало в ее голосе — юмора или веселого задора.
— Раньше, каюсь, издавал короткие, но мощные звуки: чтобы не будить соседей, приходилось спать в противогазе.
Затем она поинтересовалась, нельзя ли больше поставить на стол.
— Мало? — серьезно спросил он.
— Питаться этим хватит на неделю.
— Боязнь не наесться у меня со времен военного детства, родом я из блокадного Ленинграда...
— Наверное, пошел дождь, — шепотом промолвила она. — Не думала, что ты такой жадный, ненасытный, — продолжила затем. — И горячий, — добавила с улыбкой через какое-то время. — Дай мне немного отдохнуть, я устала...
О чем, мечтая, таинственно шуршат, куда спешат, что пересказывают людям теплые, порой сонливые, всегда загадочные дожди? А дождевая стена? Каждая весенняя капля, исполняющая свой танец дождя, его музыка — это и надежда, и мечта, и частичка Солнца, надо только увидеть его!
Ночной дождь бережет сокровенные тайны и желания, постоянно напоминает не только о причудах природы, но и о капризах насмешливой судьбы, о забытых мелодиях, пытается оживить их. Оказывается, каждая дождинка имеет мелодическое начало, звучит на своем, красивом и понятном, музыкальном языке, напевает живую песнь, повествуя о чем-то, только ей присущем. Капля за каплей, мелодия за мелодией, жизнь за жизнью. А что, если каждая капля беспокойного дождя — это слезинка?
Несколько минут они слушали насыщенную музыку дождевой метели, тихую музыку жизни, не только не перебивая друг друга, но и не нарушая душевный покой и согласие каждого, мысленно подтверждая услышанное.
421
«Я не только живу, я люблю жизнь, разве все в мире так плохо и безнадежно?!» — снова и снова заканчивали блестящую импровизацию романтической песни-легенды миллионы дождинок.
Сейчас ему хотелось лишь одного: отдыхая душой, ощущая близость обнаженного трепетного тела, изумляться приятной усталостью, боготворить женщину и благодарить судьбу. Наверное, именно сейчас была уместна пословица «Говорить — только портить беседу».
Когда думаешь о счастье, не хочется открывать глаза: счастье не вечно, его не застрахуешь и не удержишь в клетке, словно птицу.
— Не собираешься выходить из партии? — совершенно неожиданно нарушил тишину ее негромкий, но показалось ему, ироничный голос.
— Бежать, словно крыса с тонущего корабля? — уточнил он. — Изменить прошлому, тому, чем жил, к чему сознательно стремился?! Радченко считал, что умеет ценить юмор, однако скрытая насмешка в ее вопросе несколько обидела его. — Предать идею, в которую верю и сейчас? — как бы продолжая спор с кем-то одним, возможно, со многими, закончил он. — Предательство не лечит, измена мстит, даже через много лет.
Приподнявшись на локоть, словно желая что-то спросить, может, опровергнуть, она внимательно посмотрела на него.
— Состоя в партии, не искал, не имел никаких выгод, я не конъюнктурщик, принципами не торгую.
— Думаю, на твоем месте я бы тоже осталась в партии, — согласилась она.
Задумчивую тишину, казалось, никто не хотел нарушать.
— Странный ты, не из нашего времени человек. — прервала она молчание, имея в виду его наивность, отзывчивость, часто — непосредственное восприятие мира. О таких людях говорят «большой ребенок».
— Полностью странный? — уточнил он на всякий случай.
— Нет, местами! — раздался ее искренний смех.
В вечерней и ночной близости, ощущая радостное тепло и восхищение всякий раз загадочным женским телом («Зовущее женское тело, дышащее любовью, бессмертно»), он называл ее Русалкой, днем — Сказкой.
— Это Сказка? — весело, с романтическим подъемом следовал вопрос, обращенный по телефону непосредственно к ней.
— Нет, это быль, — отвечала она.
В голосе слышался добрый знак: радостное удивление и, наверное, уважение. Так, во всяком случае, казалось ему.
— Вот и хорошо, — после секундного молчания продолжал он. — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.
— А как же народная песня «Вечерний звон»? — не соглашалась она. — Недавно я прочитала выражение «трагический оптимизм»: часто зло в человеке оказывается сильнее добра в нем, поэтому человечные люди были и останутся меньшинством в обществе. За оптимизм приходится платить.
— Не стоит отчаиваться, Виточка. «Этюды оптимизма» Мечникова мы
422
прочитали, «Оптимистическую трагедию» Вишневского пережили, переживем и «трагический оптимизм». Плюс, опять-таки, оптимизм истории. А песню «Вечерний звон», — с улыбкой закончил он, — мы будем распевать в хоре седоглавых долгожителей, ветеранов любви и труда.
— С этим, пожалуй, согласна и я.
В их последующих встречах он вновь ощущал ее дыхание, всматривался в глаза, испытывая великое чувство познания тайн и законов природы, наполненность особо радостным состоянием. В подобные минуты он мог находить в ней что-то новое, не замеченное ранее, всякий раз открывать ее, менять представление, видеть больше позволенного, или то, чего не было в действительности.
— А ты, наверное, требовательный на работе? — однажды в разговоре поинтересовалась она.— Любишь точность, аккуратность.
Вадим немного помолчал.
— Необязательный, обещающий, но не исполняющий сказанного, видится мне предателем дела. Любого. Я против расхлябанности, словоблудия, уважаю порядок.
— Как в армейском уставе?
В ее вопросе слышались нотки иронии.
— Сотнями лет в уставах и воинской дисциплине каплями крови оседали опыт, мудрость народа, приобретаемые в наиболее трудное время и самой дорогой ценой. Воинские уставы пишутся кровью истории.
Несколько секунд они шли молча, каждый думая о чем-то своем.
— Кстати, от слова «порядок» происходят «порядочность» и «порядочный».
Вита с интересом посмотрела на собеседника, хотела что-то спросить, но, поняв по лицу, что он не окончил мысль, воздержалась.
— Стараюсь быть обязательным, долго не прощаю свои ошибки, не люблю опаздывать, — продолжил он. — Опаздывающие не уважают себя.
— Это я знаю: дважды (Александр Сергеевич тому свидетель) я приходила вовремя, но ты уже ожидал меня.
Они понимающе улыбнулись друг другу.
Вадим откровенно удивлялся ее глубоким знаниям, пониманию интересов партнера, она — его дремучему невежеству.
— Откуда ты все это знаешь? — с восхищением спросил он.
Она внимательным взглядом посмотрела на него. Наверное, в ее глазах виделся укор.
— Ответ на твой вопрос хочу начать с противоположного: почему до сих пор так мало знаешь о более важном, чем многое в жизни? Разве можно быть таким темным? Не тем занимался...
— Темнота — залог здоровья, — попытался отшутиться он, хорошо понимая справедливость ее и неубедительность своих слов.
— Что еще скажешь во славу невежества и в свое оправдание?
Вита открыла совершенно новый, великий мир мудрых мыслей и отношений между мужчиной и женщиной, мир, о существовании которого он,
423
конечно, догадывался, слышал, но, к стыду своему, толком не знал.
— Недавно в соборе я поставила свечки за маму, сына и тебя, — доверчиво сказала она ему.
— Шутить изволите-с? Неужто я успел так много нагрешить?
— Свечку я поставила не поминальную, а за здравие.
«Она, наверное, разыгрывает меня, — пришло на ум. — Впрочем, лицо серьезное, спокойное, слегка задумчивое».
— За твое самочувствие, — невольно понизив голос, развивала она мысль, — чтобы исчезли служебные неурядицы, с благодарностью за хорошее отношение ко мне.
Окончательно поверив ей, возможно, ощущая оттенки ее чувств, поняв (наконец-то!), что она говорит серьезно, он был приятно поражен услышанным. На какое-то время вроде даже растерялся. Хотел поблагодарить за внимание и заботу, откровение и добрые слова, но вместо этого (почему? — и сам затем не смог объяснить себе) полушутя-полусерьезно спросил совершенно иное.
— Свечку пришлось ставить на святого Вадима или как? В таких случаях, наверное, обращаются к кому-либо из служителей собора?
— Я поставила на Николая-чудотворца, — все так же серьезно рассказывала она. — И помощь здесь совершенно не нужна, да и невозможна: просто надо подумать о том, на кого ставишь свечку, мысленно увидеть его рядом с собой.
Неожиданно для себя он почувствовал, по всей вероятности, даже осознанно представил внутренний, ранее так мало известный ему, мир близкой женщины. О женская душа, неисчерпаема на добро, ласку и надежды! Как много непознанного, сколько вечных загадок и чувств хранит в себе каждая женщина!
И на этот раз его что-то заставило ответить не так, как он хотел, как должен был сказать.
«Зачем держать душу за крылья? — позже, вспоминая разговор, будет он спрашивать или допрашивать себя. — А что, если просто оставаться таким, как есть: не приукрашенный, не всегда понятный, зачастую недовольный сам собой, тем более — от греха подальше! — не идеализированный... »
О многом говорили Радость и Вадим Петрович, чаще о том, что нравилось, беспокоило или волновало обоих. Мнениями делились откровенно, как чувствовали и понимали жизнь. Однако на одну тему до последнего времени у них вообще не возникало разговора, хотя она, вне всякого сомнения, знала о большой драме в семье Радченко.
— Сегодня утром неожиданно-негаданно увидел Евгения, — со смешанными чувствами грусти, тягостной горечи, наверное, и возмущения, вновь подумал отец о встрече, которая целый день не давала покоя. Чтобы не расстраивать жену (и не только потому, что завтра отмечали ее пятидесятилетие), он даже не сказал ей об этом.
Женщина еще издали внимательно посмотрела на постоянного собеседника, словно приглашая к продолжению разговора.
«Случайность... Кто называет ее просто совпадением. Четко и понятно. Изредка добавляет — счастливая случайность, — продолжалась его мысль. — Иные совпадения кажутся странными, загадочными, невероятными, тогда говорят — стечение непредвиденных обстоятельств, необычайные, слепые, даже поразительные случайности! Хуже, когда говорят — «трагические»... Порою случайности напоминают совершенно незнакомых людей с их удивительным внешним сходством. Случайность — непознанная, необъяснимая закономерность. Кто-то при этом старается промолчать».
Случайность это или совпадение, однако, недалеко от старой квартиры, а после ее размена — в двух кварталах от новой, располагались военные училища. Вадим Петрович, старший лейтенант в далеком прошлом, встречая курсантов, и сейчас не мог равнодушно смотреть на свою молодость. А спортзал в полуподвале его подъезда? Дважды он, второразрядник по гимнастике, заходил туда, любовался спортивными снарядами, хотел даже найти тренера, чтобы договориться о посещении зала. А разве новая работа, что оказалась через дорогу от учреждения сына, — не досадное совпадение?
Увидев отца из окна, Евгений возмутился.
«Что ему еще надо от меня, зачем прохаживается возле моей работы?!»
Зато нотацию матери по телефону случайностью никак не назовешь.
— Для чего он ходит под моими окнами, да еще в допотопном плаще, который я помню с девятого класса! Я ведь сказал, считайте, у вас нет сына!
Матери следовало напомнить, что именно с этого класса и весь десятый четыре репетитора готовили его к поступлению в институт, но она промолчала. А это уже и не совпадение, и не случайность: проходя мимо работы сына, отец обязательно будет вспоминать его телефонный звонок домой.
Подходя к ателье он, как всегда, замедлил шаг.
«Словно по неизвестному сценарию неподвластные нам тайные, неземные силы непонятно зачем (им-то какая корысть?) удивительным образом вмешиваются в людские судьбы».
«А что, если вечные противоречия между желаемым и действительным называются значительно проще — иронией судьбы?» — заметило второе мнение.
Отец разговаривал, видел сына, слышал на расстоянии каждое слово последнего спора с ним.
Неоднократно, первое время особенно часто, он видел отцов со взрослыми детьми, и сейчас ему встречаются молодые люди, внешним видом, чертами лица напоминающие Евгения... С душевным теплом и глубокими, невысказанными чувствами, в которых радость переходит в грусть, а пожелания успеха сменяются горечью, смотрит он сейчас на них. Иногда сын ви-
425
дится ему с рекламных щитов и плакатов.
«Неужели в его душе не появилось раскаяние или хотя бы сожаление?! Тогда — извини».
Невеселые размышления тяжело ложились на душу, чувство тревоги, мучительные сомнения, постоянная глухая боль не покидали отца.
«Виталий Павлович, тамада на свадьбе, вырос без отца, поэтому с особой болью воспринимал твои поступки. Он даже отказался от столь почетной роли на свадьбе у Димы, сына дяди Бори, считая себя несчастливым распорядителем столь праздничного брачного обряда».
— Создается впечатление, Евгений, что подобные разговоры доставляют тебе если не радость, то, по крайней мере, удовольствие.
—Разговоры как разговоры, я считаю их вполне нормальными. Не надо прятать рояль в кустах, — отвечал он, — зачем эта подвижка и прокручивание прошлого — поезд ушел...
— У меня, к сожалению, иное мнение: недавно я услышал выражение «С точностью до наоборот».
Справедливости ради, следует сказать, что Вадим Петрович спорил в душе не только с Евгением, но и со своими сомнениями, вел диалог, не раз задавал тревожные вопросы себе, наперед зная, что ответы все равно останутся за сыном («Когда-то, надеюсь, ты все же прозреешь, пробудится совесть, трезво оценишь свои поступки»).
— Несовременный ты человек, — заметил однажды Евгений отцу. — В нашем подъезде только у тебя и дяди Егора, дворника, нет машины. Саш- кин отец — директор базы, вот это умеет жить человек. Одет во все импортное, второй «Мерседес» поменял, в квартире заграничная мебель, хрусталь, антиквариат — закачаешься! А знакомства-то какие! «С миру по нотке, Шостаковичу симфония», «Работаем без сдачи, живем без недостачи», — любит повторять он.
— А как спят отец и мать Сашки, ничто не тревожит их сон? Запах легких денег кружит голову, ослепляет, портит человека.
— Спят? — удивился он.— А причем здесь сон? Спят нормально, как и все люди.
Отец помолчал, словно давая возможность ему еще раз подумать над вопросом, да и своим ответом.
— Рано или поздно такая жизнь окончится. Родители Сашки, наверное, страдают бессонницей, вскакивают с постели при каждом ночном звуке.
— А чего им вскакивать? — не соглашался десятиклассник. — Их друзья всегда выручают.
Отец посмотрел на сына долгим взглядом.
— У них такие друзья, как и они сами.
* * *
426
—В понедельник у Жени день рождения, — напомнила Ольга Николаевна мужу.
Он промолчал.
— Я так хочу увидеть сына. Еще совсем недавно для нас это был самый счастливый день, кто же поздравит его теперь?
— У Евгения есть мать, которая сама себя величает умной женщиной, — последовал негромкий ответ. — Зовут ее, — Вадим Петрович сделал паузу, — Клавдия Львовна.
Жена с упреком посмотрела на него.
— У Евгения есть отец, — глухим твердым голосом продолжал он. — Зовут его Ростислав Александрович. Сваты и поздравят, и устроят пир на весь мир горячо любимому зятю.
Ничего не ответив, Ольга Николаевна быстро-быстро заморгала глазами и вышла из комнаты.
В день рождения сына у отца испортилось настроение, он никак не мог обрести внутреннее спокойствие, столь необходимое в работе. Именно четвертого июля, словно специально, ему пришлось много раз ставить и видеть дату на документах, она кричала раньше времени перевернутым листком настольного календаря, дома взывала со страниц газет и телевизионного экрана. Впрочем, он хорошо знал это число и без напоминаний.
В мысленных разговорах с Евгением ему порою казалось, сын поменялся местом с каким-то злым и жестоким, совершенно чужим человеком, на расстоянии чем-то напоминающим их первенца. Незнакомец говорил грубым голосом, имел четко определенные требования, был заранее настроен против родителей Евгения. Стоило отцу или матери послушать его, посмотреть на выражение лица, как они снова видели огромную, ранее и не представляемую, разницу между сыном до и после женитьбы. Никогда прежде родители не слышали, чтобы он говорил с таким ожесточением, даже ненавистью — отца и мать поражали не только слова, но и интонация, с которой они произносились.
И все же в глубине души Вадима Петровича теплилась надежда, сквозь особую боль, грусть и сожаление он ждал, не готовился к худшему: о плохом не хочется думать... В такие минуты ему слышалась мелодия знакомой песни о малиновском звоне на заре и о родительском доме, начале начал.
«Прошедшие годы, безусловно, многому научили его: как ни говори, а работа, семья, самостоятельная жизнь — все это хорошая школа, вчерашнее лучше видится сегодня».
Евгений в эти минуты думал о том, сколько за последнее время воды утекло, пропало, а утерянное не возобновляется. Лукавил сын: он находился в согласии с самим собой, поэтому сожаления к ушедшему, как это часто бывает, не испытывал. «Зачем рыться в прошлом, опережать события, зачем дергаться? — с недоброй многозначительностью подумал он. — Лучшая новость — отсутствие новостей».
«Я не только вспоминал, но и, откровенно говоря, сын, в глубине души надеялся, что ты повзрослел, набрался житейского опыта, разума. Если же я
427
ошибся, значит, так тому и быть — мы взрослые люди и каждый из нас имеет свое мнение. Будешь относиться к безродным, ненадежным детям, не помнящим своих родителей и родственников.»
Отцу стало зябко от подобных рассуждений. Стараясь многое понять, он никак не соглашался с тем, что сын, будучи неправым, с легким чувством отказался от родителей и младшей сестры, забыл их. Все это противоречило здравому смыслу.
«Невзирая ни на что, ты должен был сохранить теплые чувства, уберечь вечную порядочность настоящего сына по отношению к родителям, их доброму имени, наконец, к чести отца».
Однако долгое время Евгений упорно молчал, он никогда не чувствовал себя обязанным по отношению к родителям.
«Сын, неужели все это было в нашей жизни? — мысленно обращаясь к нему, недоумевал отец. — Не знаю, выиграл ли ты, но мы проиграли... И чем же все это закончится? Разве ты желаешь зла самому себе?»
Разумеется, никому о своих чувствах он не рассказывал.
«Реже — в повседневной суете, чаще — в минуты грусти, в дни рождения и смерти родителей, двадцать второго июня — в день начала войны, обязательно вспоминаешь, благодаришь, просишь прощения у отца... Наверное, и у тебя сердце с перцем?»
Ответ душевным терзаниям последовал не сразу.
«Согласен, не святой я и не сахар. Вместе с тем в подобной ситуации, когда сотрудник (юрист по образованию), занимаясь моим заявлением, предложил отсудить у отца «положенную» мне и недавно прописанной молодой жене жилплощадь, не сразу даже понял его».
— Извини, Толя, хочу уточнить: ты предлагаешь судиться с отцом?!
— Совершенно верно. В случае отсутствия добровольного соглашения с обеих сторон жилищное законодательство предусматривает принудительный обмен площади. Так что право на твоей стороне.
Вполне естественно, в тех условиях особенно, ему следовало бы сдержаться, однако он, возмущенный до глубины души услышанным, «сорвался».
— Ах ты, гнида, подонок!! Это же надо! Дожиться до такого позора: юрист рекомендует сыну подать в суд на отца! Вот так ты «разобрался» с моей просьбой о постановке на квартучет!
С тех пор и до самой его смерти не разговаривал с ним.
Сегодня утром, вне связи с чем-либо конкретным, Вадиму Петровичу пришла на первый взгляд, казалось бы, совершенно неожиданная мысль.
«А вдруг сейчас встречу Женьку, что скажу ему?»
Он как бы увидел сына.
«Будь выше, ты же отец: поприветствуй первый! И сделай вид, что у тебя все хорошо в жизни».
«Если он поздоровается, безусловно, и я не останусь в долгу».
А через несколько минут, непосредственным подтверждением родительского чутья, на этой же стороне тротуара он увидел до боли знакомого
428
молодого человека, идущего навстречу.
«Это чудо или ирония фантазерки-судьбы? Возможно, знак доброй воли?»
Отец не успел ни ответить на этот вопрос, ни тем более задуматься: по- ложа руку на сердце, у него просто захватило дыхание. Позже, неоднократно возвращаясь к вопросу, заданному самому себе за несколько минут до встречи, он не сможет назвать ни причин его возникновения, ни подобный факт случайным.
Двадцать, десять, пять шагов: расстояние между ними сокращалось, а время с обеих сторон уменьшалось с удвоенной скоростью. Мозг отца напряженно работал. Безусловно, он не ошибся, просто не мог обознаться, спутать взрослого сына с кем-либо другим: фигура, лицо, сутулость не по возрасту. Совсем недавно с любовью и тревогой в голосе называл его Сутул Согбенычем, надеясь и шутливым прозвищем способствовать тому, чтобы сын перестал горбиться. Развернутые плечи украшают мужчину в любом возрасте!
Он внимательно смотрел сыну в глаза, надеясь увидеть в них ответ на свои нравственные страдания и самый трудный вопрос.
«Женька, прошло столько времени с тех пор, как ты заявил, что у тебя нет родителей... С того черного дня у нас не стало сына и старшего брата, у тебя — родителей и сестры. Что делать??!»
На подобные обращения отец неоднократно отвечал не только себе, но и супруге, однако сейчас он особенно остро почувствовал, насколько ему необходимо сыновье слово... Впрочем, разве только сейчас? Каким сохранился в твоей памяти образ родителей?
«Говорят, что ни делается, все к лучшему. Не умея лицемерить, ты не простишь Евгению подобного заявления, поэтому ваши внешние родственные встречи только обжигали бы твою душу».
На этот раз он ничего не ответил двойнику.
В жизни человека (и не обязательно только на чемпионатах мира!) возникают ситуации, когда время измеряется долями секунды. За три-четыре шага до встречи, Вадим Петрович, испытывая огромное волнение (кажется, он слышал стук собственного сердца), почти в упор посмотрел на Евгения. Честное слово, он давно желал по-мужски, с глазу на глаз о многом спросить у сына. Наверное, все это сейчас и было в его взволнованном, слегка удивленно-растерянном, понятном и без слов, взгляде: отцу очень хотелось, чтобы Женька поздоровался первым. Он мысленно просил, умолял его об этом. Более того, он надеялся, даже был уверен, что вот-вот, сейчас, через шаг, полшага, мгновение, это произойдет — действительно, надежда умирает последней... Что ни говори, а есть же сыновний долг, сыновняя любовь. Да, да, сынуля обязательно поприветствует отца, иначе и быть не может — сын, родной сын не сможет поступить иначе. Сколько можно накапливать долги?
Несколько раз у отца возникало большое желание позвонить сыну. Однако он сдерживал себя. А если не так поймет, подумает, буду просить что- либо у него. Сережа Вайнер звонит из Мельбурна родителям каждую субботу. Наверное, из Австралии звонить ближе, чем тебе, Евгений, по городскому. Ближе, дешевле, да и лучше слышно...
И вдруг пронзительный, в мертвой тишине, насколько неожиданный, настолько и страшный вопрос:
«Неужели не поздоровается? Может, я зря надеюсь на чудо? Сейчас что- то произойдет! Душу отца пронзил страх. — Завидное самообладание! Ты смог так быстро все забыть?! — вопрошающий взгляд Радченко-старшего сквозь годы всматривался в лицо сына, ждал, молил, надеялся и требовал ответа. — Как знать, Евгений, смотри не опоздай... »
Мысли отца зарождались со страшной скоростью, лихорадочно сменяя друг друга в звенящей тишине. Казалось, время застыло. Вадим Петрович словно погружался в другое измерение жизни, сжав зубы, молча проваливался в какую-то бездну. Возможно, на этот миг он закрывал глаза: хоть разорвись! Сын (да и никто другой!) никогда не узнает о том, что творилось в душе отца в эти тяжелые секунды.
«..Впрочем, твоя воля, словно опьянев, необычайно легкомысленно считал ты. И не было ни мучительного выбора, ни колебаний и тревог... К несчастью, на большее не хватило фантазии, не сумел придумать ничего лучшего... »
Отец едва не сказал «Здравствуй, Женька!», но какая-то властная сила удержала его.
«Почти совсем не изменился», — обменявшись взглядом с молодым человеком, сразу же отметил Вадим Петрович.
Однако, Евгений... «не заметил», а когда они поравнялись, едва не задев плечом друг друга, «не узнал» отца. На удивление спокойно, пожалуй, совершенно безразлично, словно чужими глазами скользнул он по проходящему рядом мужчине и, не желая видеть его пристального, переполненного мольбами и надеждами взгляда, спокойно, с внешней легкостью, отвернулся... Просто до слез. За этим показным невидением многое скрывалось и, в первую очередь, ожесточенность. Так и разошлись они, отец и сын. Впрочем, разошлись давно, с каждым днем уходя все дальше и дальше друг от друга, сейчас они неожиданно встретились.
Пройдя несколько шагов, Вадим Петрович достал платок и вытер холодный пот со лба: что-то надломилось в его понимании.
«Какая-то чертовщина, куда уж дальше?! Вот когда я понял тебя, Евгений, окончательно прозрел!»
Отец не скрывал горькой обиды, поступок сына оказался все же неожиданным, его чувствительная, в крайней степени эмоционального напряжения нервная система не выдержала внутренней борьбы: мысли оглушительными выстрелами, пламенем вырывались наружу.
«И в гробу, — возбужденно продолжал отец, — я не смогу простить тебе такого позора! Эти слова я унесу в могилу! Ты оскорбил прошлое, осквернил память о себе! Пожертвования, жалость и помилование мне не нужны,
430
я не приму их, слишком гордый человек, и ты должен знать: умирать я буду стоя, как мужчина, с высоко поднятой головой, запомни! А в помощи твоей я никогда не нуждался, на похоронах — тем более. И в завещании напишу, чтобы твоей ноги не было на моем погребении!»
В минуты огромного морального напряжения организм, встав на свою защиту, потребовал от Радченко высказать все, что накопилось на сердце, разблокировать нервную систему, превращенную в сжатую до предела пружину, разъединить прошлое и настоящее.
«Живой не без места, а мертвый — не без могилы, — совершенно неожиданно вспомнилось услышанное несколько лет тому назад. — У меня есть родственники, добрые друзья, они и отдадут последний долг. Ты по- прежнему можешь считать себя правым, родителей — виновными во всем, это твое дело, но сын-предатель мне не нужен!»
Несколько минут Вадим Петрович шел молча, полностью погруженный в гнетущее состояние. По истечении какого-то времени он понял, что надо успокоиться, взять себя в руки. К сожалению, удалось это ему не сразу.
—Сын — победитель! — терзался взволнованный отец. — Звучит! Твоя победа для всех нас стала поражением!
Мысли настойчиво возвращались к главному.
— Ну, а кто же они, эти презренные поверженные? Там, на дальней обочине, в ожидании?
И голос бессердечного Евгения спокойно ответил.
— Да не стоит обращать на них внимания.
Отец не смог удержаться и на этот раз.
— И все же, как именуются поверженные? — Ему вспомнилась давно услышанная фраза. В каких условиях она была произнесена, он уже, правда, не смог сказать, но само выражение сохранилось в памяти: «Что там за люди?» «А это не люди... »
— Извините за выражение, родители, — послышалось ему, — отец и мать, да, чуть было не забыл, еще и сестра...
Радченко-старший остановился и перевел дыхание.
«По крайней мере, хотя бы откровенно», — скорбно отметил он.
— Да, да, действительно победа, а с ней пришли радость и вкус торжества, — продолжал рассуждать кто-то внутри Вадима Петровича. — Завидное упорство, полное поражение противника. В пылу борьбы с отцом и матерью ты о многом не успел подумать, сын... С победой тебя, сынок, с победой не по очкам, а по закону, за явным преимуществом! Великое спасибо, что по этому самому гуманному закону высушенными черепами побежденных не надо украшать грудь победителя!
— Ты затаил зло на меня! — прервал долгое молчание молодой голос.
«Я зла не держу, только вместе со многими родителями задаю вопрос:
«Почему мой ребенок вырос не таким, каким я хотел видеть его?»
— Я давно уже самостоятельный человек: женат, воспитываю сына, работаю, имею отдельную квартиру, — неожиданно раздался знакомый голос, который долго затем стоял в ушах отца.
431
— Вот и хорошо, в добрый путь! — сразу же ответил он. — Внешне все выглядит весьма благопристойно, какие можно предъявлять претензии к тебе? Да, чуть было не забыл: говоря о самостоятельной жизни и отдельной квартире, ты даже не вспомнил, что у тебя есть мать, отец и младшая сестра. Конечно, при условии, что ты не отменил их задним числом.
— Родственные отношения — это юридическая сторона дела, — послышалось в ответ. — Так сказать, анкетная. А внутренне — все это лично, глубоко индивидуально. Остальное — уже ваши проблемы.
Голос Евгения был категоричен, слова легко слетали с языка. Вот как оказывается все просто.
Нельзя исключить у человека его тревожную душу: на смену одной горькой мысли отца приходила другая — сын грешит против истины, живет двойной жизнью.
— Разве ты не чувствуешь своей беды, не говоря уж о нашей драме? — не выдержал отец. — Горько и обидно, но ты понимаешь, я не могу кривить душой.
* * *
Трудно предположить, о чем думал взрослый сын, глядя в лицо отцу, но можно смело утверждать, что не о подарке матери в день юбилея. Вполне возможно, он размышлял о ком-то или о чем-то, более важном, чем родители. В этот утренний час сотни, тысячи людей спешили навстречу друг другу, и каждый из них видел что-то свое, думал, вспоминал. Понятно, у встречных не было времени обращать внимание на незнакомого, далеко не молодого мужчину с грустными глазами и открытым лицом (разве он один сейчас с усталым взглядом?), в светло-зеленом плаще и с черного цвета дипломатом в левой руке.
И последнее: со стороны никто не догадался, что встретились самые близкие, родные люди... Не понял и он сам, даже несмотря на то, что несколько минут, в течение которых Вадим Петрович видел Евгения, поравнялся и молча разминулся с ним (время психологической атаки — позже назовет он их), окажутся для него периодом огромной моральной перегрузки, будут долго отдаваться болью и тяжелыми переживаниями.
Немая встреча потрясла отца, он многократно вспоминал выражение лица сына, мысленным взором охватывал прожитое, вновь и вновь ловил себя на горьком, не проходящем чувстве обиды. Ему потребуется много времени, чтобы успокоиться, вернуть в нормальное состояние свои душевные жернова.
«Поверь, Женька, я искренне желаю, чтобы у тебя не получилось с сыном так, как у меня с тобой... »
Придя домой, он почувствовал сильную усталость. Отцу выпадет еще не раз неожиданно встречаться с Евгением, и всегда он будет волноваться, переживать, однако уже не так, как сегодня.
432
На прошлой неделе он повстречал сына с невесткой.
— Смотри, — предупредил идущий рядом Арнольд Григорьевич. — Женька.
— Вижу.
«Опять испытания, — кто-то напряженно, волнуясь и сопереживая, предостерег его изнутри. — Днями ты услышал выражение «зафлаженный волк»...
«В подобной ситуации говорят: «Вопросов много, времени — мало», промелькнула новая мысль.
И сейчас они издали узнали друг друга. За несколько шагов до встречи Евгений отвернулся, а в глазах невестки, которая искоса бросила взгляд на свекра, виделись любопытство, торжество, вполне возможно, и что-то, напоминающее удивление, вряд ли — сожаление...
— Ну и ну! — прервал длительное молчание пораженный Арнольд Григорьевич. — Я ведь помню его с пеленок, был на свадьбе, вот уже никогда не поверил бы...
Живой упрек отцу. Как ответить на него?! А что сказать товарищу? Впрочем, он давно все понял, а вот что прикажете делать самому с собой? Любое высказывание, будь-то сейчас или потом, вызванное подобным вопросом, никогда не станет для Вадима Петровича исчерпывающим.
Много лет тому, словно далеким предчувствием угадывая грядущие беды, отец пожаловался другу на сына.
— Брось возводить напраслину, — как всегда, внимательно выслушав Радченко-старшего, отвечал Алик. — Все эти сомнения привнесены твоим отцовским максимализмом, крайностями — мы сами в себе толком не разобрались. Сейчас вся молодежь такая: упрямы, горды, нравится, когда хвалят, неохотно, с трудом признают ошибки. Такими и мы были, и молодые люди сотни, тысячи лет тому назад. Евгений, — с доброй улыбкой последовало заключение, — симпатичный парень, он еще пай-мальчик у тебя, немного категоричен, правда, порою тоже с крайностями, но это от отца, да и возраст сказывается — пройдет.
«В народе говорят, есть крайности и крайности», — хотел возразить он.
Сейчас Вадим Петрович, испытывая гнетущее впечатление, как бы послесловием (для полноты переживания?) хотел напомнить товарищу о разговорах многолетней давности, каким оказался он неважным пророком, но, неожиданно для себя, сказал совершенно иное.
— Это ты, Алик, виновен во всем, — мысленно возвращаясь откуда-то издалека, словно наперекор ледяному морозу, грустно пошутил отец. Он и не заметил, как испортилось настроение.
— Я?
— Безусловно! Ты же, заведуя кафедрой, пестовал молодое, грядущее поколение.
— В том, что воспитывал студентов много лет, согласен, здесь ты, дорогой, прав, но отворачиваться от родителей я не рекомендовал ни одному из них, да и сам никогда не поступал подобным образом.
433
Отец давно понял, что ничего не сможет добавить к услышанному. Ему
было стыдно и горько. Впрочем, если и добавить, что изменится?
* * *
«... В день пятидесятилетия маму пришли поздравить многолетние друзья, те, кто хорошо знают и тебя, сын: дядя Боря и тетя Тамара, Виктор Николаевич и Галина Алексеевна, тетя Софа и дядя Наум. Помнишь, он сказал тебе еще тогда, при встрече в лифте, что не желает знать Евгения Радченко, который отказывается от родителей».
Действительно, Евгений Вадимович, так все и было. День рождения стал настоящим семейным праздником, наполненным теплом и уважением: многие звонили юбиляру по телефону, поздравил и Анатолий Иванович, директор института. Как видишь, твоя мать по-прежнему пользуется уважением.
«Откровенно говоря, Жень, — не спеша продолжал отец, — я гордился именинницей. И все же уверен, — нарушил он паузу, — мама ждала твоего поздравления, пусть даже по телефону. Думаю, оно стало бы наилучшим подарком для нее».
— А Евгений поздравил маму с праздником? — негромко спросил Виктор Николаевич у Радченко.
Ответом последовал его удивленный взгляд.
— Да, да — продолжил многолетний друг, — сын должен был не только поздравить по телефону, но и преподнести матери букет из пятидесяти роз.
Вадим Петрович по-прежнему молчал.
— О вечном споре отцов и детей, дорогой мой, говорено-переговорено, не тебе одному «повезло» в жизни, но времени, думаю, прошло вполне достаточно для того, чтобы сын мог оглянуться, спокойно все обдумать и попросить прощения у родителей. Долги отдают живым...
— С точки зрения здравого смысла, ты прав, Витя, но на практике даже вчера, при неожиданной встрече, он сделал вид, что не узнал меня. К слову, не здоровается он и с тобой, хотя в отсутствии памяти его не обвинишь.
Отцу было тяжко вспоминать вчерашнюю встречу, хотелось открыть душу товарищу. И все же он промолчал. Кстати, кроме Виктора Николаевича, в тот вечер никто не спросил о сыне, он словно ушел из их памяти. Даже в повседневном общении, в предпраздничных поздравлениях родственники и близкие не говорят о нем.
— Может, стоит посоветовать кому-либо из друзей невзначай спросить у него об отношениях с родителями?
— Спасибо, Витя, за беспокойство. Думаю, Евгений догадается о «происках», заподозрит в них корысть, еще что-либо унизительное для нас.
—Извини, пожалуйста, дорогой, — Виктор Николаевич слегка прикоснулся к плечу друга.
«Не готов я мириться с ним, не мы, родители, а он, сын, оскорбил, опозорил нас. Многое легко понять умом и невозможно — сердцем. Женька проходит мимо, не здороваясь... Подобные мысли преследовали отца. — Такое впечатление, — немного успокоившись, продолжал он, — что перенес тяжелую операцию. Удаление руки, к примеру. Да, да, совершенно верно, ампутацию правой руки... »
Его душа, отцовские чувства не соглашались, требовали проявить благоразумие, пойти на компромисс, называли его жестоким человеком: тот, кто сводит счеты с прошлым, загоняет себя в тупик.
— Сохранять хорошую мину при плохой игре? — уточнил отец. — Сейчас это модно, но я не смогу (да и не хочу!) обманывать себя.
Противоположные мнения горячились, продолжая трудные переговоры, упрямо настаивая на своем.
«Иные твои знакомые утверждают, что на молодых мужей влияют жены, их родственники».
— Откровенно говоря, и это для меня не оправдание.
«Пора думать и о завтрашнем дне, старость никого не обходит! — предостерегал внутренний голос. — Одиночество — удел строптивых!»
Дважды Наум Зиновьевич напоминал ему о том, что настала пора оформлять документ на случай смерти. Именно в эти минуты слово «завещание» получило гражданство у Радченко, который много лет упорно не замечал его.
* * *
В один из выходных дней, когда жены и сына не было дома, а невестка хозяйничала на кухне, между дедом и внуком произошел интересный разговор. Совершенно неожиданно они, двое Радченко, оказались в комнате одни, а это уже много значило, особенно для старшего из них. Правда, говорил только Вадим Петрович, а его собеседник, спокойно лежа в кроватке, вначале аукал и улыбался деду, просто радуясь жизни, затем начал беседу, характерную для молодых людей, которым недавно исполнилось десять месяцев отроду.
Вадим Петрович ласковым взглядом посмотрел на малыша, а тот, в свою очередь, улыбнулся деду, словно приглашая его на откровенный разговор не только друзей, а и самых близких родственников.
— Вот мы и встретились, дорогой внук, — не спеша начал дед, — извини, пожалуйста, что все так плохо получилось, больно вспоминать... На какое-то время Юра перестал размахивать ручонками. Лицо его сделалось серьезным. Он лежал совершенно спокойно, словно осмысливая услышанное. Затем самый младший Радченко улыбнулся чистой, немного наивной улыбкой, словно желая сказать, что жизнь — не столько прошлое, сколько настоящее и будущее.
— Ничего, дорогой мой человечек, ты скоро подрастешь и поймешь нас, мы станем настоящими друзьями: люди стремятся к дружбе, а не к ссоре друг с другом. Жаль, ее с твоими родителями у нас не получилось, поверь, мы не хотели этого! — но теперь уже ничего не изменишь.
Малыш внимательно слушал деда.
—Я расскажу много интересного из того, что так и не успел сказать твоему отцу: родители желают детям только хорошего, а дети не всегда слушают и понимают их. Наверное, заложено природой, не спорю, возможно, так и должно быть, но... Пролетит время, — продолжал Вадим Петрович, осторожно беря ребенка на руки, — у тебя тоже будет сын, и ты, думаю, вспомнишь нас: по-другому мы не могли поступить. Ни я, ни твоя бабушка, давно мечтающие прижать внука к себе, не виноваты в конфликте, мы не хотели, всячески оттягивали его. А когда, Юрочка, мы все же встретимся, поговорим друг с другом, ты уже не поверишь в то, что мы жадные, злые и плохие люди.
Малыш, словно хорошо понимая услышанное, соглашаясь с ним, улыбнулся Вадиму Петровичу.
— Но это все в будущем, дорогой мой, а пока что расти, набирайся сил и здоровья, — закончил разговор дед и положил ребенка в кроватку.
Как только невестка вошла в комнату, Радченко вышел, а внук почему-то заплакал...
Когда же отец услышал «подземные толчки» в отношениях с сыном, какие поступки его оказались наиболее странными, вызывающими недоумение, благодаря чему, может, на многое приоткрыли глаза? Сокрытие от человека его будущего — великая мудрость или коварство природы?
о- * * *
Письмо Евгению Радченко, «бойцу» студенческого стройотряда «Энтузиаст», отец, находясь в отпуске, писал несколько дней. Писал, исправлял, переписывал и снова добавлял, делился сокровенным, пока сам не получил удовлетворения. Текст занял не один лист, однако читался легко, с интересом. Были в нем светлый юмор, оптимизм, забота о сыне, уважение к нему и его товарищам, родительская доброта: высказано адресату оказалось больше, чем легло на бумагу. Внимательно прочитав написанное, он понял и его главные достоинства — родительские чувства, отцовскую душу. Он и гордился своим уже взрослым сыном, и одновременно беспокоился о нем, скучал за ним. По возвращении домой Евгений рассказал, что послание ребятам очень понравилось, несколько раз его читали всем отрядом, дважды собирались ответить, да все некогда было.
— Это такое дело, брат, — с пониманием согласился отец (в душе он очень надеялся, что сын подаст о себе весточку), — времени человеку всегда не хватает, особенно в молодости. Ну а само письмо-то, где же?
Ответу предшествовала длительная пауза.
— Понимаешь, батя, на Брянщине оказался дефицит бумаги, поэтому в трудные для моего желудка минуты, отвечая на его позывы, я пользовался твоим трактатом...
Наверное, сын ничего не заметил на его лице.
436
«Просто я не смог бы поступить подобным образом, — недоумевал он. — Такое письмо — глубоко искренний, сердечный разговор самого близкого человека — обязательно берег бы если не всю жизнь, то долгий период времени».
До сих пор Вадим Петрович хранит несколько книг отца, в том числе и «Русско-немецкий словарь» с его подписью на первой странице и датой «8.VI.1942 г.» Недавно он снова задумчиво полистал его. «Русско-немецкий словарь. Составила... методическая консультация... Государственное издательство иностранных и национальных словарей, Москва, 1939 год». Так же не спеша, внимательно рассматривал он и первые страницы книги: от редакции, правила пользования, список условных сокращений... И вдруг на девятой странице, над заглавной буквой «А», которой начиналась рабочая часть словаря, он вновь увидел собственноручно написанную отцом его фамилию и ту же дату — «8.VI.1942 г.»
«Отец предвидел встречу со мной через пятьдесят с лишним лет!»
И еще один, на то время странный факт, припомнился ему. Когда у сына появилась очередная импортная новинка — французская бритва, он несколько раз пользовался ею.
— Ты бреешься моей новой бритвой? — вскоре спросил Евгений с какой-то непонятной интонацией в голосе, на которую отец вначале не обратил внимание.
— Да.
Евгений, как показалось, хотел что-то сказать, но сдержался.
— Ты продолжаешь пользоваться моей бритвой? — на следующее утро вновь поинтересовался сын, заглянув в ванную комнату. На этот раз в голосе сквозило раздражение.
— Продолжаю, — подтвердил отец, — а чем, собственно, вызвано твое недовольство и повторный вопрос, Женя, разве ты против?
— Лезвие рассчитано на определенное количество раз употребления, после чего вся цельно-штампованная бритва выбрасывается.
Он с удивлением посмотрел на сына, словно не поверив собственным ушам, наконец, понял его. «Какой махровый эгоизм! И это он говорит мне?»
— Извини, пожалуйста, я совершенно не подумал об этом, — откровенно признался Радченко-старший, только сейчас правильно понимая Евгения. — Еще раз прошу прощения. Если бы я знал или догадался о том, что тебе жалко ее для меня, не притронулся бы к ней, даже не заметил бы твою бритву. Извини, пожалуйста.
Сын стрельнул глазами в отца, пожал плечами и ничего не ответил.
Предложение подарить маме из первой студенческой стипендии прекрасный букет любимых ею гладиолусов он охотно поддержал. Утром, в день получения «стипухи», Вадим Петрович напомнил Евгению о разговоре недельной давности.
— Сразу же после занятий я иду на базар, — шепотом последовал ответ.
— Не забывай, Евгений переводится как «благородный».
437
Словно предчувствуя что-то неладное, отец после работы поспешил домой.
— Где же твои цветы?! — с нескрываемым удивлением спросил он.
Сын спокойно ответил, что задержался в институте и на базар было уже
поздно.
— Сейчас же беги в Крытый рынок, к приходу мамы гладиолусы должны быть на столе! — потребовал отец. — Как тебе не стыдно?!
Ольга Николаевна искренне обрадовалась неожиданному знаку внимания, который оказался для нее дороже подарка, расцеловала Женю, пожелала ему здоровья и успехов в учебе.
— Видишь, папа, какой у нас внимательный, культурный сын, — с гордостью сказала мать, — а ты иногда слишком требователен к нему. Помнишь, он в детстве любил спрашивать: «Что бы еще придумать, чтобы понравиться маме?»
Вадим Петрович промолчал. Назавтра о гладиолусах, конечно, знали у нее на работе, а через три дня муж рассказал жене правду.
— Зачем ты мне говоришь об этом? — со слезами на глазах спросила она.
— Чтобы ты знала, как все было в действительности.
В понедельник Римма Дмитриевна, машинистка, занесла ему отпечатанный материал.
— Проходила мимо, решила захватить с собой, заодно и позвоню от вас, наш телефон с утра не работает.
Он поблагодарил за внимание.
— Через две недели Олег принесет домой свою первую в жизни зарплату, — поделилась сокровенным мать. — Когда он учился в пятом-шестом классах, то часто дарил мне стиральные резинки, на полном серьезе утверждая, что они нужны мне на работе.
Вадим Петрович мысленно возвратился к недавнему событию в своей семье.
«Интересно, собирается ли ее сын сделать матери подарок, тем более, что заставлять его этому просто некому».
— Дважды за последнее время он уже спрашивал: «Что купить тебе в день первой получки?»
Позвонив по телефону, Римма Дмитриевна продолжила с доброй улыбкой.
— Купи мне духи фирмы Диор, — ответила ему шутя, а на вопрос, сколько они стоят, сказала, что такие подарки нам, сынок, не по карману.
Недавно в троллейбусе она, наверное, удивила незнакомую молодую женщину, спросив у нее разрешение постоять рядом, насладиться запахом французских духов. И, не выдержав, спросила их название.
— Тандор Пуассон. Фирма «Кристиан Диор».
«Интересно, чем же закончился разговор сына с матерью?» — подумал Радченко.
— Ничего не надо, Олежка, — уже серьезно сказала она ему, — старайся, хорошо работай — это и будет мне лучшим подарком.
438
Словно понимая, что подобным ответом слушатель остался не удовлетворен, она вскоре продолжила.
— Конечно, сын найдет что подарить мне, в этом я не сомневаюсь.
«Значит, все-таки есть дети, чувствующие моральный долг перед родителями!»
«Конечно, есть, — последовал ответ второго «я». — Чувство долга перед родителями, как ни странно на первый взгляд, у многих воспитывается трудными материальными условиями жизни. Вспомни известное выражение «Чем хуже, тем лучше». А если ребенок питается только лепестками роз... »
* * *
О мир книги, идущей сквозь историю, ее подвиг и влияние на душу человека! Влюбленного в книгу не обвинишь в том, что он попусту потратил драгоценное время.
Вадим Петрович всегда с удовольствием протирал стекла и пыль на стеллажах. Книги — умные, вечные друзья, истинное богатство жизни. Сколько интеллекта, счастья и трагедий, какие только открытия не спрятаны за переплетами книг!
— Единственное, что делаю с радостью во время уборки в квартире, — чистосердечно признавался он. — Книги вселяют бодрость, приносят счастье, помогают найти себя. Хорошая книга, как и разумный собеседник, — всякий раз открытие, праздник. Даже больше: торжества забываются буднями, а литература вечна. В честь кого и каких только праздников не было, а сейчас лишь о некоторых из них вспоминают музеи да учебники истории. И как вспоминают? А книги — добрые друзья поколений — остались.
— Того, что есть, хватит читать всю жизнь, — упрекала супруга.
— Дайте нам книги, дайте нам крылья — не соглашался он. — Вспомнив рекламное выражение школьных лет: «На хорошую книгу не жалко затрат, знанием жизни ты будешь богат», хотел привести и его, но сдержался.
— Сам же рассказывал, на работе киоскер дает литературу в кредит. А чем расплачиваться? Думаешь, не замечаю, когда в стеллажи старые книги кладешь сверху, а на их место ставишь купленные?
В подобных ситуациях он предпочитал молчать, а если Ольга Николаевна обижалась, отшучивался словами Горация.
— О чем молиться, о друг? Было бы в изобилии книг.
В свое время Радченко понял, некоторыми книгами, как и многим в жизни, надо переболеть. После неоднократных переездов на частные, въехав (наконец-то!) в полученную долгожданную квартиру, пройдя через годы хранения книг в картонных ящиках и коробках, он все же вынужден был продать одно из подписных изданий. Со скидкой на время, условия, с закупочной ценой на двадцать процентов ниже продажной... Заботливо берег их, своевременно выкупал очередные тома, но все же расстался с подпиской. Стирая на полях карандашные пометки двадцатилетней давности,
439
сильно переживал: встреча с молодостью, как и разговор с первой любовью, всегда волнует...
Книги занимали много места. Последние годы Вадим Петрович не раскрывал их, пока наконец не убедился, что уже не вернется к теме, которой жил в молодости. Очевидно, повзрослев, может, разочаровался в идеалах, понял, что опоздал: по многим причинам, от него тогда (да и теперь!) не зависящим, он не сможет уже прочитать, тщательно законспектировать, изучить десятки томов в твердых переплетах. Непрочитанные, но по-прежнему вызывающие интерес издания, упрекали его, порождали чувства обиды, душевной боли, в чем-то неудовлетворение жизнью и ложные надежды все же прочитать их.
— Лучше расстаться с этим подписным изданием — после долгих колебаний решил он. — Жестоко, но верно, пожалуй, наиболее реально: ушедшее время — это тепло давно потухшего костра.
Казалось, все пассажиры троллейбуса, зная, что он едет в букинистический магазин, просматривали содержимое чемодана и сетки, читали два ряда золотого тиснения на каждом томе. Пока доехал, несколько раз поправлял ткань, в которую завернул часть книг. Спешил, боясь встретить знакомого: вспотел, не когда работал над собранием сочинений, а когда нес его продавать.
При подходе к магазину увидел двух парней, которые, внимательно взглянув на него и поздоровавшись, любезно осведомились, есть ли художественная литература?
— Нет! — бросил он, не останавливаясь.
Кажется, Вадим Петрович успокоился, лишь заняв очередь в помещении магазина. «Последнее испытание», — подумал он, внимательно читая «Правила покупки книг у населения» и выписки из различных приказов. Запомнилось лаконичное: «Торговля с рук запрещена!»
Когда очередь подошла к окошку товароведа, он показал книги, поспешно предъявил паспорт. Ему предложили разложить подписку в порядке очередности томов, пересчитали каждый из них пальцем, выписали квитанцию и дали расписаться на ней. Надо было против слова «Сдатчик», а вышло под чертой «Сумма прописью». Впрочем, какое это имело значение теперь?
Много книг и разных брошюр, десятки лет собираемых по теме, у него не приняли.
— Устарели, — прокурорским голосом произнесла молодая, ярко выкрашенная женщина, и добавила равнодушно после паузы, которая, видимо, предназначалась для осмысливания глубины изрекаемых ею истин. — Такое мы продаем в нагрузку к повышенному спросу.
Радченко покраснел.
— Что же мне делать с ними? — скрывая волнение, оскорбленный ответом, спросил он, аккуратно укладывая книги в чемодан.
— Что угодно. Сдайте в макулатуру, можете выбросить. Мне-то какое дело?!
440
Он хотел спорить, доказывать — подобную литературу с интересом читали и будут читать — но сдержался: как-то неудобно, обидно, наверное, даже больно...
— Раньше всех стареет политическая литература, — сочувствуя сдатчику, заметил стоящий рядом пожилой мужчина в очках.
Вадим Петрович с благодарностью посмотрел на него.
— Кому сегодня нужна вся эта брошюрятина? — последовало второе мнение.
— Да так ли это? Что может быть поучительнее устаревшей политической литературы? — не согласился чей-то звонкий насмешливый голос. — Достаточно сравнить сказанное под громкие аплодисменты с тем, что имеем в жизни...
«Для ведения собрания необходимо избрать президиум, — покидая магазин, грустно усмехнулся незадачливый сдатчик политической литературы прошлых лет изданий. — Очередь в магазин — целина социологии, место для проведения диспутов и защиты диссертаций».
«При одном явном преимуществе, — поддержал его внутренний голос, — оппоненты, равно как и все участники экспресс-дискуссии, независимы, не знают друг друга».
И на улице продолжался спор с товароведом специализированного магазина «Букинист». Кто-то и сегодня ищет, читает, живет такими книгами, как в молодости ими жил я.
Детство надо прожить в дружбе с книгами и спортом. Отец был уверен в этом и не только благодаря собственному опыту.
Личную библиотеку сына вначале составляли народные сказки, рассказы о природе и животных, в среднем школьном возрасте — произведения Аркадия Гайдара и Жюля Верна, Валентина Катаева и Конан Дойля, серия «Пионер — значит первый». Были здесь и книги, подаренные «Ученику первого «А» Радченко Жене за отличные успехи и примерное поведение», «За активное участие в пионерских делах», «За активное участие в операции «Миллион — Родине». «Женя! Поздравляем тебя с днем рождения, — детским почерком было написано на «Кобзаре» Т.Г. Шевченко, — желаем тебе крепкого здоровья и успехов в учебе». А чуть ниже — дата, год и подпись: 4 «А» класс.
Затем на книжных полках стала появляться литература исторической и военной тематики, «Библиотека приключений и научной фантастики», «Детская энциклопедия». В старших классах, как и многие в его возрасте, выполняя домашние задания, сын громко смеялся, прикрывая учебниками «Похождения бравого солдата Швейка» или «Двенадцать стульев».
Первую книгу — «Песни Великой Отечественной войны» — Вадик купил в тринадцать лет. И сейчас ему трудно сказать, почему именно она оказалась в числе самых ранних библиофильских находок. Наверное, потому, что песни Отечественной совпали с его военным детством. С их благозвучием и здоровым оптимизмом он не только рос, но и воспитывался, верил им. К сожалению, сын не стал книгочеем, не унаследовал отцовские качества.
441
— Возможно, литература потому глубоко не заинтересовала его, — спрашивал Вадим Петрович у себя, — что ставил книги на полки я, а не он сам? Опять-таки, не приложив никакого труда, не пошевелив даже пальцем. А надо бы! — бранил себя отец с большим опозданием. — Пусть собирал бы книги за сданную макулатуру, искал, бегал по магазинам, обменивал их, тогда уважал бы, чувствовал ценность каждого с таким трудом приобретенного издания!
На двух полках отцовского стеллажа, в шутку называемых «культовыми», хранились книги с дарственными надписями, каждая из которых была по-своему приятна и дорога ему. Незабываемы они оказались, наверное, еще и потому, что писались в большинстве своем автографы в прожитом, столь дорогом для него времени, сочинялись от души, лишь для него. Он был уверен, что и сегодня авторы памятных надписей, не задумываясь, повторят ранее сказанное ему и написанное о нем.
Первая дарственная надпись, тщательно выведенная крупным школьным почерком — подарок семикласснику Вадику от соседки, пятиклассницы Изольды, в день его рождения. На ее учебниках, обернутых в газету, он старательно выводил цветными карандашами названия предметов: «Арифметика», «Английский язык», «Литература», в тетрадях по географии и ботанике охотно рисовал домашние задания.
— Золушка, — ласково называла ее мама, Евгения Михайловна, молодая красивая женщина. В их комнате висел ее большой портрет, написанный масляными красками. Отец Изольды был военный, со временем его перевели на Дальний Восток. Не Изольда, а Изо льда называл ее Вадик. В разговорах с ним она почему-то часто краснела, ее любимая игрушка — медвежонок Снежок. Вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти. И еще, правда, что- то теплое, светлое, в минуты воспоминаний — немного грустное. «Первая легкая, невысказанная печаль», — называл это чувство обладатель книг с автографами и дружескими надписями на память.
* * *
Бывшие в пользовании книги, памятные подарки, предметы личного и домашнего обихода, семейные реликвии... В свое время кто-то радовался им, кого-то они учили, вдохновляли, кто-то кому-то дарил их, не переставая восхищаться и удивляться жизнью — самым щедрым подарком. Преподносил в честь праздника, знакомства, дня рождения, на добрую память или как признание в любви. За многими свидетелями прошлого стоят человеческие жизни или их годы, возможно, наиболее яркие и самые дорогие. И значительная часть их со временем определяется бездушными каталогами, справочниками цен, о холодном и слепом всемогуществе которых («Память — осколки человеческой жизни, брызги шампанского») люди узнают в трудные минуты, в преклонном возрасте, когда все чаще и чаще приходится посещать комиссионные магазины. Настоящее и будущее всегда неожиданно оказываются прошедшими; память по праву задает тяжелые во-
442
просы. Разве понятия ценностей у жизни и у прейскуранта цен когда-либо совпадают? Только всегда гордые воспоминания не признают никаких ценников: даже седая, но вечно молодая, упрямая память по-прежнему верна прожитому, настойчиво напоминает о нем.
Через много лет жизнь вновь заставила Вадима Петровича обратиться к услугам книготорговой сети.
— Часть книг, Евгений, пришлось сдать в букинистический магазин: обмен квартиры имеет свои неудобства, и уменьшение жилой площади — не самое последнее из них. Я долго не решался расстаться с книгами, несколько раз тщательно, с болью пересматривал библиотеку, оставляя только са- мые-самые, среди которых всегда оказывались и книги с дарственными надписями тебе. Ты их не взял с собой...
«Зачем было оставлять?» — раздался глухой голос сына.
— И я об этом спрашивал у себя, — Радченко-старший не сказал о том, что, сдавая книги, испытывал тайную боль и чувство глубокого сожаления: без книг, что без рук...
Евгений что-то ответил, но отец не расслышал, однако переспрашивать посчитал неудобным.
— А недавно я увидел книгу с посвящением тебе, но уже в руках товароведа магазина: хотел сразу же попросить вернуть ее, однако что-то удержало меня.
— Зачем? — и на этот раз острой болью отозвался для отца непростой вопрос. — «А зачем храню его несколько писем и дневник ученика восьмого «А» класса Радченко Евгения?»
Вадим Петрович сделал паузу, очевидно, предоставляя возможность ответить второй стороне, но она молчала.
— А, действительно, Евгений, для чего? Время радужных надежд и добрых пожеланий, которые вдохновляли писать дарственные надписи, прошло, а остальное решила жизнь.
— Это каждому само собой понятно, — уверенно ответил сын, — мы ведь говорим не о прошлом, и не о том, что выше крыши, а о настоящем и будущем. Скажи еще в своем традиционном стиле романтика, что молодость и солнце дарят людям веру, весна и мечты зовут вперед...
Проходя мимо витрины магазина, отец вначале видел сына, затем — бывшие его книги, всякий раз, заново здороваясь, прося у них прощения и прощаясь с ними. В ответ книги с немым укором, но по-прежнему доверчиво смотрели на него. Ему было неловко, наверное, стыдно перед ними: он их хорошо знал, любил, с надеждой и радостью дарил Женьке, а теперь вот продает. Обстоятельства вынуждают. Рядом с его книгами кто-то постоянно добавлял другие издания, — и они все вместе, через день-другой меняя места, медленно, скорбно передвигались по витрине.
Постепенно его книг оставалось все меньше и меньше, последняя из них продержалась особенно долго...
«Отчаянно сопротивляясь, держалась, сколько могла», невольно подумал
443
он, когда не стало и ее.
Именно эту книгу жена предложила вернуть сыну.
— Может, отнесу Жене, все-таки здесь дарственная надпись ему, — с неуверенностью в голосе сказала она.
Отец ничего не ответил.
А вскоре на раскладке, что рядом с «Букинистом», он увидел еще одну его книгу. Внимательно посмотрев на «Фантастику», рассеянно — на другие издания, не выдержал и взял сборник рассказов в руки.
«Зачем ты это сделал?» — строго спросил у него внутренний голос.
«Я и сам не знаю».
Возможно, отец пожелал прочитать дарственную надпись глазами постороннего, не поняв, что сделать это окажется ему не под силу. Он не сможет остаться безучастным к любому написанному им слову и выражению.
«Перед тем как сдать книги в магазин, — вспоминал отец, — хотел переписать дарственные надписи и даты, и вновь спросил сам у себя: «Зачем? Действительно, Женька, зачем?!»
Ответа не последовало и на этот раз.
«Настоящее и будущее — самые строгие судьи минувшего», напомнило о себе второе «я».
Проходя мимо столика с книгами, Радченко еще дважды видел «Фантастику», правда, в руки ее не брал: как-то неудобно чувствовал себя перед продавцом, да и было больно слышать преследующее его «Зачем?» Теперь он смотрел на книгу издали: сборник лежал в правом верхнем углу, однако виделся почему-то в центре стола.
* * *
В один из зимних дней на широком тротуаре центральной улицы Вадим Петрович увидел Евгения. Они почти поравнялись, идя навстречу друг другу, однако сын, увлеченно разговаривая с мужчиной своего возраста, наверное, не заметил его.
Пройдя несколько шагов, отец обернулся и долго смотрел ему в спину, словно надеясь увидеть хотя бы здесь ответы на душераздирающие вопросы безжалостной памяти. Можно было подумать, пристальным взглядом он хотел остановить или заставить оглянуться сына.
Молодые люди уверенно направлялись к подземному переходу.
«В довольно поношенной, купленной еще студенту, дубленке. Впрочем, я ошибаюсь: одежда тех лет ему явно мала. Без перчаток и головного убора (молодец), конечно, курит, о физкультуре или хотя бы утренней зарядке не может быть и речи».
На какое-то время прохожие заслоняли сына, однако, он снова настойчиво искал его.
«Старенький, коричневого цвета дипломатик, неглаженые брюки, ноги вразброс. Министерскую походку вырабатываете, молодой человек?» — продолжался скептический разбор увиденного.
На верхней ступеньке перехода худенькая бабуля просила милостыню. Привычным движением Евгений достал из кармана деньги и отдал их ей. Еще несколько минут отец смотрел в сторону подземного перехода, хотя сын уже скрылся в нем.
Странное совпадение, однако, именно в этот день, возможно, даже час, мать Евгения была в школе у его сына и своего внука, Юрия. Пришла тайком, не известив ни одну из давно рассорившихся сторон. Это было второе посещение, в первый раз ребенка не оказалось на занятиях.
Ольга Николаевна без труда нашла второй «В», успокаивая себя, подождала до окончания урока, а когда учительница вышла из класса, поздоровалась и спросила, есть ли сегодня Юра Радченко.
— Есть.
Педагог внимательно посмотрела на пожилую женщину.
— А кем вы приходитесь ему?
— Бабушка.
Его она узнала сразу, хотя и не видела, считай, восемь лет. Не потребовалось и просить ученика, который первым выйдет на перемену, позвать его. Перед бабушкой стоял ее внук.
— Тебя зовут Юра Радченко? — пытаясь за улыбкой скрыть легкую дрожь в голосе, спросила она у опрятно одетого крепыша.
— Да.
— А я твоя бабушка, Ольга Николаевна, бабушка Оля, — поправила она сама себя.
«Похож на сына, а глаза Дианы».
Мальчик спокойно посмотрел на нее, затем негромко спросил:
— Папина мама?
— Да, да, Юрочка, — сразу же раздалось обрадованное подтверждение, — я мама твоего папы Жени, — поспешно добавила она, все еще боясь вызвать недоверие.
Бабушка обняла внука за плечи и повела в просторный холл, где стояло несколько столов со стульями. Разговор продолжился за одним из них.
— Меня зовут Ольга Николаевна, — повторил взволнованный голос, — а дедушку твоего зовут Вадим Петрович.
— Я знаю, папа мне недавно показывал его.
«Увидели на улице, жаль, что не подошли. Если бы Вадим встретился с ними, обязательно сказал бы мне».
— А твою тетю зовут Лариса.
Ребенок с интересом рассматривал незнакомую женщину, однако вопросов не задавал. Зная, что перемена скоро кончится, Ольга Николаевна взяла сумку в руки: много лет она надеялась на то, что долгожданная минута подарков все же настанет.
Словно по желанию доброго волшебника — вечного друга всех детей — на столе появлялись пенал, шариковая ручка, апельсины, конфеты, снова красивая шариковая ручка и цветные карандаши и опять сладости. Мальчик, поблагодарив за подарки, с беспокойством посмотрел в сторону клас-
445
са.
— Да, да, Юрочка, времени очень мало, к сожалению, надо расставаться. Ты хочешь, чтобы я еще приходила к тебе?
— Хо-чу.
Как-то неловко поцеловав внука в щеку, она взяла его за руку, провела почти до самого класса и, только выйдя на улицу, вытерла слезы...
В тот же вечер Евгений позвонил родителям, поздоровался с Ларисой, которая взяла трубку, и попросил к телефону маму.
— Ее нет, — последовал категоричный ответ. — В действительности она была на кухне, дочь не хотела беспокоить ее, зная, чем заканчиваются редкие телефонные разговоры с сыночком.
— Я позвоню через час, — сказал Евгений и, поблагодарив, положил трубку. Сестру приятно удивил спокойный тон, особенно «спасибо», и все же весь вечер она, специально занимая аппарат, провела в непрерывных телефонных беседах с подружками.
Разговор состоялся на следующий день.
— Как это понимать? — спросил сын.
— Я хочу видеть внука, я давно скучаю за Юрочкой.
Ответу предшествовала мучительная пауза.
— Девять лет не проявляли никакого интереса к нему, а сейчас вспомнили?
— Ты хорошо знаешь, это не так. Я несколько раз говорила тебе о желании увидеть малыша, покупала ему вещи. — Она хотела закончить фразу словами «но ты был против», однако сдержала себя.
— Как отнесся к встрече отец?
Мать и сын хорошо понимали обязательность подобного вопроса.
— Он не одобряет моего поступка, считает необходимым предварительно обо всем поговорить с тобой и Дианой.
Вечерней беседой с мужем супруга осталась недовольна.
— В нашей памяти и сейчас много обид, — внимательно выслушав ее, ответил он. — Уверен, и у них к нам претензий не меньше.
— Но ты же хочешь раз в неделю видеть внука, играть с ним?
— Хочу.
«Александра Владимировна, коллега, правильно говорила, сам обедняю себя, а внук, который уже сформировался, много потерял из-за отсутствия общения с дедом».
Разговор, как это было уже не один раз, против его желания постепенно обострялся.
«Любопытно, как все это представляется ей? Взять ребенка, не разговаривая ни с родителями, ни с его действительными дедушкой и бабушкой, и так же молча привезти его домой?»
— Прежде всего, надо помириться с Евгением, невесткой и ее родителями, забыть взаимные обиды. Они должны простить нас, мы — их.
— А мы-то в чем повинны?! Это они разменяли нашу — а не ее родители свою — квартиру, перевернули нам всю жизнь!
446
— Они могут утверждать противоположное.
Несколько металлических обручей, неожиданно сдавив голову отцу, напомнили о давней рекомендации врачей избегать волнений.
В комнате повисла настороженная тишина.
— Евгений прав: девять лет молчали, а теперь вспомнили. Ушедшее время не догонишь, зачем вмешиваться в их жизнь?
— Тогда я сама буду встречаться с внуком!
— Так поступать ты не имеешь морального права!
Долгую паузу нарушила супруга.
— Что же делать?
— Родители невестки — деловые люди, они сразу «раскусят» желание долгожданных родственничков к старости сблизиться с сыном.
— Пусть что хотят, то и думают, а я все равно буду встречаться с Юрочкой!
На память ему пришла известная притча о споре мужа и жены на тему «Смаленое? Нет, стриженое!»
— Тогда единственная просьба: не втягивай, пожалуйста, меня в авантюру, а Евгению обязательно передай мое мнение!
О постоянный, глаза в глаза, укор — необратимые годы-ветры, дотошным историком требующие ответа за прожитое, его ошибки и великие заблуждения, за все то, что давным-давно застыло в иллюзиях, лучших надеждах и мечтах. А выстраданные решения? Как и когда прощались со вчерашними идеалами?
Время проверяет каждого из нас: теперь-то что будем брать, а что — выбрасывать, к себе идем или от себя? Равно, как и совершенно неожиданные открытия: выходит, не стрелки часов будильника и не звонок велосипеда, а прожитая жизнь — вот что такое немилосердное Время! И обо всем этом надо было думать не сегодня, а вчера. Не спешить, постоять и подумать. Может, посмотреть на Солнце или звезды, забыть на время любимое выражение: «Поторапливайся, Улитка!»
«Смерть дружит со Временем, как многое с годами меняется местами, — увидев жизнь изнутри, заканчивая ее, понимают люди. — А сколько у Времени тайн и загадок?! Говорят, за ним последнее слово, забывая, что противоречивую историю творят люди со своими прихотями, ошибками и пороками. Находятся и такие, кто перекраивает историю, вытирает об нее ноги».
Куда торопишься, привидением уходишь, вечное, лукаво попросив человека слегка посторониться? Дошколятами мы играли в «Замри»! Помните, быстроногие годы? «Замри»! — значит, остановись, прекрати движение, не
447
шелохнись.
— О вечное, золотое, достопамятное Время, не спеши, пожалуйста, замри! — просят люди, веками доверяя тебе, унижаясь, из поколения в поколение надеясь быть услышанным. — Какое ты мудрое, о Время!
Время презирает богатства, должности, лесть. Невозвратное, суровое, изменчивое, — обвиняют люди его, а, помолчав, добавляют со вздохом, — безжалостное, скупое и коварное, если радость, то кратковременная...
О неугомонная жестокая память, наша боль, пьянящий запах полузабытого, зачем обрушиваетесь на людей, так много напоминаете им?
— Память имеет свои законы, обязанности, свои права, — утверждает прожитое. — Прошлое связано не только с настоящим, но и с будущим: сколько бы люди не судили прошлое, оно остается неизменным.
— А если обманутся их ожидания? — не соглашается теперешнее.
Разве прожитое перестало спорить, осуждать настоящее или день сегодняшний, вступая в конфликт со вчерашним, всегда лучше его? Благодарная память ревниво сверяет настоящее с прошлым.
* * *
Сколько доброго сказали Чукарину, провожая его на пенсию! Просто, от души, именно признательны своему учителю и старшему товарищу, ветерану отрасли. Конечно, будут помнить, проведывать, заходить на чай, а как же иначе?
— Но и вы, дорогой Анатолий Николаевич, приходите, звоните, не забывайте нас!
Уважение сотрудников возросло еще и потому, что многие (не без основания) считали уход на пенсию явно преждевременным и уж никак не «по собственному желанию».
На проводах присутствовал и Князик — генеральный директор городского объединения, в котором столько лет проработал юбиляр. Выступил он красиво, уверенно, благодарил за многолетнюю работу и помощь не только коллективу, а и лично ему, молодому руководителю. Чукарину был преподнесен памятный адрес.
Вадим Петрович говорил об энциклопедических знаниях шефа, преподавательской деятельности, которой занимался многие годы, человечности руководителя, школе Чукарина.
— Анатолий Николаевич не любит отглаженные мысли, имеет мнение и отстаивает его. С пользой для дела, часто — во вред себе. Спасибо за трудную школу правды и добра, которой мы постоянно учимся у вас!
Сказанное отнюдь не являло набор дежурных фраз или обычную любезность, за каждое слово он отвечал и, в первую очередь, перед собой. Чука- рин действительно прост в общении, отзывчив, справедлив. Дважды на рабочих документах, составленных лично им, появлялись маленькие записочки:
448
Посмотри, пожалуйста, проект. Добавь, что считаешь нужным, если согласен, отдавай печатать».
На третий раз он попросил не писать так.
— Во-первых, я недостаточно грамотен, чтобы править вас, а, во-вторых, по законам классической бюрократии начальнику негоже таким «штилем» изъясняться с подчиненными. А если же откровенно, мне просто неудобно.
— Ладно, классический бюрократ, больше не буду.
Он имеет замечательную библиотеку специальной литературы, многие годы возглавляет клуб любителей миниатюрной книги, его «малютки» экспонировались на различных выставках. Постоянно рецензирует студенческие дипломы, порой и кандидатские диссертации, выступает в прессе, по праву гордится собранной «Есенианой», не только охотно разрешает, но и рекомендует пользоваться своими книгами.
—Дорогу к Анатолию Николаевичу мы помним всегда, поэтому и не прощаемся с вами, а говорим «До свидания», — под аплодисменты закончил Радченко.
А вскоре он стал обладателем еще одной книги с автографом.
«Уважаемому коллеге, Вадиму Петровичу, в память о многолетней совместной работе, с глубокой признательностью за моральную поддержку при уходе на пенсию. Соавтор сборника А.Н. Чукарин».
Цветы, грамота, памятный адрес, заверения в глубоком уважении. И все — от души: искренность не только впечатляет, но и волнует, запоминается. Увидев слезы на лицах, никто не сомневался в том, что в зал пришли отзывчивые, с чувством долга люди, которые знают, что говорят, выполнят сказанное. Даже по прошествии... полутора-двух лет.
...А к Новому году Вадим Петрович оказался... безработным.
«Говорил, просил, предупреждал упрямого: не выступай на проводах Чу- карина, тем более, если каждое слово воспринималось и одобрением в его адрес, и упреком остальным, сидящим в президиуме. Вот и сократили отдел, который возглавлял: твое выступление стало последней каплей».
Отвечая его второму «я», напомним, разговоры о реорганизации управления велись давно, поэтому их горькие результаты не стали для него потрясающим открытием. О многом он догадывался, жил тревожными ожиданиями, возможно, что-то считал неизбежным («Карьера камнем вверх»). Странной, мягко говоря, при этом оказалась любопытная деталь: всех сокращенных, за исключением одного, трудоустроили у себя же...
Перед увольнением его попросили сверить учетные данные. Кадровик прочитал названия и время окончания учебных заведений, места службы, начиная с военного училища, должности, занимаемые после демобилизации, их местонахождение. Все верно. В графу «Какие имеете правительственные награды» записал две юбилейные медали.
— Маловато что-то, — заметил он.
— Ничего, все награды, как и песни, у меня впереди, — сразу же последовал уверенный ответ.
Оба мужчины улыбнулись, один из них — грустно.
Посещение отдела кадров и предстоящее сокращение напомнили ему о трех каких-то странных совпадениях в жизни.
Механик самолета, участник Отечественной войны, старшина Дузь внимательно наблюдал за ним, молодым летчиком, охотно делился богатющим опытом. Однажды, после ночных полетов, помогая укладывать парашют в сумку, Иван Павлович сказал, что недавно слышал разговор о нем комэска с командиром звена.
— Вы далеко пойдете, товарищ лейтенант, вспомните мое слово.
Откровенно говоря, он не обратил на это внимания. Однако подобная
фраза прозвучала и в Германии, где он служил, из уст начальника политотдела авиаполка.
— С таким отношением к службе, старший лейтенант, вас ожидает блестящая карьера. Рекомендую серьезно подумать об академии.
Радченко поблагодарил за добрые слова, пожелал подполковнику успехов на новом месте.
«Комиссар идет на повышение, естественно, у него хорошее настроение», — вспоминая разговор, пояснял он себе услышанное.
Лет десять тому вместе с министром его командировали в Москву. Приходилось рано вставать, чтобы многое успеть сделать до начала рабочего дня. Благо, гостиница находилась рядом с учреждением. И каждое утро в кабинет, где он работал, приходила уборщица.
— Доброе утро вам, Анастасия Егоровна, — первым здоровался он с пожилой женщиной.
— И вам доброго утра, Вадим Петрович.
Свободного времени у обоих было мало, на этом, как правило, первая часть «беседы» заканчивалась. Естественно, он вставал, предоставляя ей возможность вытереть стол. При этом часто раньше времени спрашивал:
— Подъем?
— Нет, нет, работайте на здоровье, — с доброй улыбкой отвечала она. — Я скажу, когда потребуется.
Вот, пожалуй, и весь «разговор».
— До свидания, Вадим Петрович.
— Спасибо, до завтра, Анастасия Егоровна!
И только перед расставанием, совершенно неожиданно, она обратилась к нему.
— За прожитую жизнь, тридцать пять лет работы здесь я видела много разных людей, научилась разбираться в них.
Радченко внимательно слушал.
— Таких, как вы, Вадим Петрович, мало, у вас большое будущее.
Испытывая чувство неловкости, он поблагодарил, ответил, что старается,
как и все.
— Надо работать так, как Радченко, — по возвращении домой сказал на аппаратном совещании министр.
Сотрудники поздравляли его, пожимали руку, иные многозначительно улыбались при этом. Время убедило Вадима Петровича в том, что служеб-
450
ный рост обеспечивают много предварительных условий. Видимых, чаще — скрытых. Обязательных, порою случайных, вплоть до настроения, непременно — личных желаний и планов столоначальника. А сколько неизвестного всегда остается за кадром? К примеру, отчего при нескольких равных выбор пал, что предопределило судьбу именно этой, как оказалось в дальнейшем, беспроигрышной кандидатуры. Ваше мнение, справедливый читатель. Откровенность за откровенность. Громче, пожалуйста! Тогда разрешите сказать автору. Начинают ведь молодые специалисты одинаково: инженер, учитель, врач, агроном, экономист, лейтенант... Каждый человек обладает личными качествами, удачей и везением. Однако наш разговор — о причинах головокружительной карьеры. Поинтересуемся анкетными, не всем известными данными претендента на выдвижение. Землячества, знакомства, престижные женитьбы-замужества, родственные, иные связи. Вспомним и об усиленном внимании к проверяющему в командировке. Тогда — высокому, затем — непосредственному начальнику. Естественно, не только за рабочим столом, на поле или полигоне, а в свободное от работы- службы время. А чем объяснить совпадения времени и места проведения их отпуска? Разве что счастливой случайностью, нечаянными радостями или тем, что приспособился? Отдельной строкой — подарки. На месте, при проверке работы, проводах, перед праздниками, обязательно! — накануне дня рождения шефа. Воспользоваться поводом. Впрочем, ценные подношения рекомендуются и просто так, на добрую память. Начальству. И еще одно непременное условие служебного роста: сверхпокладистость, всегда и во всем соглашаться, поддерживать старшего по должности.
О тайные пружины, хитросплетения, скрытые ускорители карьеры! Честность, порядочность, профессионализм при этом являются важными, но далеко не определяющими качествами. Как ни странно на первый взгляд, именно жестокая реальность, веками распинающая самую хорошую теорию, совмещение казалось бы несовместимого, сплошь и рядом гарантируют успешную, образцово-показательную карьеру. Не только в прошлом, настоящем, но и в необозримом будущем. Может ли человек, зависимый от общества, уверенно сказать: «Честь имею!»? Сегодня проще стать святым, чем честным.
* * *
Его новая работа оказалась рядом с домом, в котором пролетело детство.
«Вернулся туда, откуда начинал, — подумалось ему. — Дорога от дома, длиною в десятки лет, часто вновь приводит к нему».
Он внимательно осмотрелся вокруг.
«В здании, разбираемом на кирпичи, жил Шурик Жарук, лучший школьный друг». Воля случая или непонятные сюрпризы судьбы, но сейчас напротив находится ателье «Кураж». Прочитав слово наоборот, получишь его фамилию.
А рядом — школа, на большой перемене он бегал домой за учебником
451
или тетрадкой, чаще, правда, за дневником. С годами школа, все ярче и ярче напоминая о прожитом, становится ближе и роднее. Проходя мимо, Вадим Петрович с интересом, вполне возможно, впервые так внимательно рассматривал архитектурное сооружение, орнамент тридцатых годов: давно забытые им, а сейчас такие близкие изображения раскрытого учебника, глобуса, серпа и молота. В сорок четвертом здесь еще размещался госпиталь. Всем классом они выступали перед ранеными, старательно исполняя песни тех, навсегда молодых для него, военных лет: «В землянке», «Огонек», «Песня о Днепре».
Название улицы, многие здания, музей напротив школы остались без изменений. Он сразу узнал и старинный дом с пятью прописными латинскими буквами у входа на сером полу вестибюля.
«Такие здания создавались для счастья, — согласился с кем-то Радченко. — Сколько интересного они не только видели и слышали, но и рассказывают: как и у людей, у каждого дома своя история и своя судьба».
Проходя мимо, невольно открыл парадную дверь. Так и есть: с детства знакомое, большими буквами выложенное слово «SALVE» — «Будь здоров! Здравствуй!»
— Приветствую тебя, дружище, здравствуй, дорогой! — не выдержал он.— Наконец-то мы встретились, извини, действительно долго не приходил, но теперь и я о многом поведаю тебе.
Старушка, тяжело поднимаясь по лестнице, обернулась на голос и с удивлением посмотрела на незнакомца, что у открытой настежь двери разговаривал сам с собой. Во всяком случае, рядом с ним никого не было, она дважды внимательно осмотрела вестибюль.
И все же улицу изменили новые здания, скверик, вывески на иностранном языке. Вскоре на месте дома Шурика Жарука, по вечному праву сильного, возвели огромный, полный довольства, бизнес-центр. Со шлагбаумом, охраной, элитным рестораном и шикарным фойе. Напоминая неприступную крепость, он высокомерно поглядывает на семенящих внизу людишек с их мелкими темками и проблемками, соседей — всегда нищих аптеку, школу, пожарных. Даже на министерства, суды и милицию, памятник национальному герою. Вместо окон у него пуленепробиваемые темные зеркала, слепо отражающие людские тревоги, надежды и страдания. Теперь не школа, он, бизнес-центр, самый главный здесь, пусть все запомнят это! И все же, изредка встречая в газетах и рекламе слово «кураж», Вадим обязательно вспоминает недавно ушедшего из жизни школьного товарища. Впрочем, часто думается о нем и по другим причинам.
Откровенно говоря, повзрослела и школа. Сюда, как и раньше, каждое утро слеталась детвора, не спеша шествовали вступающие в жизнь старшеклассники. И всякий раз среди них давно уже взрослый человек узнавал себя, радостно, с верой в будущее воспринимающего жизнь.
«Смысл жизни в том, чтобы наполнить жизнь смыслом!» — он и сегодня думает так, подобные душевные напутствия молодым часто возникают у
452
него при виде школы и ее воспитанников.
Первые несколько дней Вадим Петрович с особым вниманием, словно в поисках ответа на один из наиболее трудных вопросов, рассматривал улицу своего детства.
«Неужели все возвращается на круги своя?»
* * *
Анатолию Николаевичу предложили возглавить постоянно действующие курсы повышения квалификации работников министерства, он по- прежнему поддерживал со многими товарищеские отношения, как всегда был уравновешен и подтянут. Казалось, ничего особенного и не произошло в жизни, уход на пенсию воспринимался им внешне спокойно. Почувствовав однажды недомогание, решил, что головная боль скоро пройдет, затем все же обратился в поликлинику. Врач, измерив давление, позвонил куда-то, в ответ посоветовали добираться «своим ходом»: беспомощная «Скорая помощь» не имеет ни лекарств, ни бензина.
—Пока что примите таблетку, Анатолий Николаевич, и поскорее, пожалуйста, езжайте в больницу, — настойчиво рекомендовал пожилой терапевт.
Ни такси, ни попутной машины в субботу остановить не удалось, трамваем тащился бы долго, да и после лекарства он почувствовал облегчение. Вот и отправился не в больницу, а домой, в свою однокомнатную квартиру, решив, что незачем зря беспокоить врачей. А поздней ночью в его размеренную жизнь вероломно ворвался наглый порученец, о возможности встречи с которым он и не подозревал.
«Инсульт, — узнав страшное название болезни, прочитал в словаре Вадим Петрович, — острое нарушение мозгового кровообращения, сопровождающееся внезапной потерей сознания и параличами... »
Дважды с коллегами он проведывал Анатолия Николаевича, и каждый раз сильно переживал, видя близкого человека на больничной койке. Даже встретив по выздоровлении высокого, ладно скроенного сибиряка с тростью в руке, внутренне не мог согласиться с безжалостной действительностью.
И все же инсульт отступил! Правда, хитрил, как всегда, скрывал коварные замыслы (ушел, чтобы вернуться!), однако все с ним охотно согласились. Кому и чему только люди не верят, особенно в трудных условиях! И юристам, и рекламе, и политикам...
Чукарин продолжил чтение лекций, совершенно не подозревая о том, что через три с половиной месяца второй инсульт — полномочный представитель костлявой («Смерть — не только чудо и вечная тайна, но и великий санитар Вселенной») — сделает его инвалидом первой группы.
— Паралич левой руки и ноги, — с неприкрытой горечью промолвил он, предварительно познакомив Вадима Петровича с Полиной Степановной, первой женой. — Извини, брат, здороваюсь сидя, я еще не могу...
453
Не закончив фразу, он заплакал.
Присев к журнальному столику, Радченко, успокаивая его, говорил о возможности работать правой рукой, о том, что еще не все потеряно, рассказывал новости из жизни теперь уже бывшего для обоих главка. Всякий раз при посещении или размышлениях об Анатолии Николаевиче у него, словно в неразрешимой психологической загадке, будут возникать исключающие друг друга чувства беспомощности, невозможности смириться с увиденным и щемящего понимания действительного состояния его здоровья.
«Вот и кончилась его двенадцатилетняя холостяцкая жизнь, — решил Вадим Петрович, рассматривая незнакомую комнату. — Холостяцкая, при бывшей жене и взрослых детях, проживающих в одном городе».
— Попал я в приймы, дорогой, — заметив его взгляд, стеснительно улыбнулся он. — Никогда бы не поверил, что так придется кончать... На глаза его набежали слезы. — Сейчас занимаемся родственным обменом жилплощади, — немного успокоившись, продолжал он. Дочь с семьей переезжает в мою квартиру, а меня перепрописывают сюда.
Мужчины его возраста и склада характера разводятся не с целью женитьбы на двадцатилетней и проведения медового месяца на Канарских островах, и не для того, чтобы носить молодую жену на руках (это уже было!)... Уходят, понимая, что не вернутся, оставляют все, унося с собой лишь любимые книги, память, боль и грусть... Уносят что-то еще, очень важное, всякий раз новое, неожиданное и непознанное, порою чем-то напоминающее преломление волн или света. Это «что-то» — свое в себе — не увидишь и не измеришь, хотя оно во многом и двигает, определяет не только сказанное, поступки, но и всю жизнь.
«Сколько можно смотреть в кривое зеркало и делать вид, что ничего не замечаешь?» Умом они, конечно, все прекрасно понимают: общие дети, совместно прожиты годы, готовы свидетельствовать — вначале была любовь...
После многолетнего семейного счастья, миновав полдень жизни, многие приходят к столь грустному результату. Действительно, осень подводит итоги.
«Странные игры, причуды судьбы. Как же так, да еще приближаясь к безжалостной старости? Никто ведь за нас молиться уже не станет, поздно угождать, надо поддержать друг друга». Как не вспомнить пушкинское:
В камине гаснет огонек, И свечка догорела.
Спросите у неостывающей памяти, которая переживает и по-прежнему
454
глубоко любит, посмотрите на фотографии тех лет — сколько добра, радости и понимания на лицах! Именно окрыленная, нескончаемая юность с ее желанием высокой, романтической любви видит улыбающиеся дневные звезды, утверждает вечность чувств, пожизненное счастье. Во все услышанное и сказанное верит, как самой себе, счастлива не только настоящим, но и неисчерпаемым будущим, с любовью готова на край света, в огонь и воду.
Добрым словом вспоминая молодость, верующую и в невозможное, иные с годами задумываются над тем, почему у индусов Шива Натарья — бог танца и символ вечного развития.
Говорят, раньше они были даже похожи, имена созвучны. Иногда у них спрашивали — не брат ли и сестра? Ведь и любили друг друга, и не могли наговориться, и стеснялись, услышав хмельное свадебное «Горько!», и детей обожали безумно.
Стоп! Завяжем узелок на будущее, запомним, читатель, последнюю фразу «детей обожали безумно... »
— А что здесь плохого? — спросят миллионы молодоженов. — Для того и дети, чтобы любить их.
— Без ума? — полюбопытствуют умудренные житейским опытом. — Неуемная любовь, как и другие сильные чувства, не вечны, в семейной жизни, словно в природе, существуют свои весна, лето, осень и зима.
Уплывают радостною песней счастье, молодость, любовь... Но вас никто не звал, о пожилые годы и морщины, раздумий тяжесть седины нежданной.
— Как я устала от тебя! — повторяет отцу недавние слова матери двадцатилетняя дочь.
И это был не послеобеденный сон.
Ему оставалось, наверное, только поблагодарить за откровенность, вспомнить выражение «Завтрашнее было вчера», да спросить, словно в интервью: «Чего бы Вы пожелали сами себе?» или «Если бы предоставилась возможность начать жизнь сначала... »
Это понятно, читатель, да? Тем более, с возрастом.
Все реже вспоминая о свадебных фотографиях, отмеряя от них лишь совместно прожитую жизнь, с годами, недоумевая, все больше не понимаем друг друга. А цена нервных разговоров и головной боли после них?! Горбатятся, замыкаясь на каждом, разочарования, тревога и предчувствия. Неожиданно ударом молнии — запоздалое прозрение — стали чужими, и мурашки по коже... Ведь между ними было так много общего!
С годами многие замечают не только изменение внешности близких, но и появление в их характере каких-то ранее не известных особенностей. И вовсе не очаровательная улыбка молодости все это время скрывала их.
— Я и не хочу поступать так, но что-то заставляет меня. Понимаю, нехорошо, а делаю...
Вот она, наследственность коварная! Не вполне осознанные мысли, чувства и смутные представления, именуемые подсознанием, нечто подспудно влияющее на характер, отличающее нас друг от друга, что нельзя предвидеть, пытаемся скрывать не только от себя, но и от близких.
— В душе потом ругаю, проклинаю себя и пращуров своих, но уже поздно...
Возможно, поэтому врач с огромным стажем и солидными титулами пренебрегает в быту элементарной гигиеной, а в поступках доктора искусствоведения все ярче сказывается детдомовское воспитание его родителя. Стихотворение Владимира Луговского «Та, которую я знал», повествует о женщине, страстно любимой автором в молодости, их взаимных чувствах. Со временем, у каждого на то свои причины, теряется любви былая святость. Кто посмеет судить чужую душу, ее мечты, надежды и роман? Зачем так быстро исчезают чувства, а вместе с ними — счастье и любовь?!
«Ведь та, которую я знал, не существует», -
заканчивается авторская исповедь.
Трудно утверждать, насколько перемена взглядов, охлаждение чувств влюбленных обязательны, однако, к большому сожалению, не всегда подтверждаются клятвы и заверения, воспетые в балладах, песнях и стихах. Даже их исполнителями и авторами. Спешил сказать, в душе, быть может, не желая, не рассмотрев, бывает, что погорячились. И каждый в чем-то прав, о чем-то позабыв, теперь о многом сожалеет. Уж слишком поздно узнаем ошибки молодости жаркой.
Винить обоих уже поздно,
Когда любовь ушла, застыла камнем на душе.
Обида накладывается на обиду, ссора — на ссору, дальше — больше...
— На твою зарплату и себя не прокормишь, не то что семью, а я еще и готовлю тебе. На моем иждивении собираешься жить?
С первого дня совместной жизни Вадим Петрович получал больше супруги, что, впрочем, не имело никакого значения. Заработанные деньги он считал не своими, а общими. Последние же годы судьбе стало угодно поменять их ролями.
Накоплению профессиональных знаний, ее продвижению по работе он искренне радовался, в душе гордился ею, совершенно не подозревая, что столь приятный (и, безусловно, заслуженный!) факт повернется обвинением против него. Раньше он ни за что не поверил бы этому, а, услышав впервые, подумал: супруга оговорилась или он неверно воспринял сказанное ею. Вскоре, правда, убедился, обе стороны правильно поняли друг друга... О своей многолетней разносторонней помощи, которая, если не прямо, то косвенно, способствовала ее карьере, он никогда не напоминал. Во-первых, само собой разумеется, так и должно быть, а, во-вторых, это не по-мужски.
— Стыдно кому-нибудь сказать, сколько ты зарабатываешь!
456
— Договорились, Ольга, кушать готовить я буду себе сам!
«Зачем обиду для души мы повторяем беспощадно?!» Он хотел добавить, что малообеспеченный муж — весьма убедительный повод для развода, но сдержался.
«Подобное обвинение на суде звучит, наверное, серьезнее, чем крупномасштабная взятка, захват самолета с заложниками или предательство... »
А вскоре на экскалаторе Радченко услышал объявление о том, что для работы в метро требуются уборщицы. Он внимательно прислушался: оказывается, их зарплата больше, чем у него на новом месте!
Само собой разумеется, объявление поразило и двойника.
«Да, неглубокоуважаемый Вадим Петрович, дожился ты, брат, доплыл, считай, до берега... И это при сорокалетнем непрерывном трудовом стаже?! Действительно, схватил Бога за бороду».
У него вновь испортилось настроение.
Естественно, не минер и не парашютист без права ошибаться, однако... развод, утверждают специалисты, сокращает жизнь мужчин на шесть лет, женщин — на три года.
— Как же так? Столько лет все было хорошо, гладко и вдруг обрыв?
— Действительно, много лет все было хорошо, а вот обрыв не вдруг...
Вспоминаются слова товарища (подруги), сказанные давно, сразу же забытые, а сейчас извлеченные из «спецхранов» памяти.
— Я не смог (не смогла) бы жить с ней(с ним).
В чем смысл конфликта, кто прав, кто виноват? Наверное, каждый по- своему, многое создавая сам себе. И дело вовсе не в «золотом характере» или в идеале — это просто невозможно. Все конечно, гораздо сложнее: оказывается, он (она) — плохой человек.
А так ли это? Не плохие, а разные, причины надо искать в себе, в противоречивых характерах, их тайнах а не в опросе свидетелей или определении «черное-белое». Порою — просто не подходят. Культурой, воспитанием, уровнем развития. И дипломы о высшем образовании тут не помогут. Интеллигентом надо родиться. Сильно уж отличаются друг от друга. Внутренним содержанием, восприятием жизни и поведением в ней, даже наследственностью. Говорят еще, своей сущностью. Прекрасное чувство мягкого юмора, как и здоровый оптимизм, — обязательные условия жизни. В том числе и семейной. А если одна сторона не признает, а вторая — дружит с ними? Такое же отношение может быть и к литературе, музыке, спорту. Оба, безусловно, наделены и положительными качествами, но люди они разные. Вот и мучаются всю жизнь. Или разводятся, несовместимые. Разве несложившаяся семейная жизнь у матери, дочери и внучки — только совпадения или так на роду написано? Не судьба? Возможно, в чем-то повинна и эмансипация, особенно неправильно понятая.
— Любовь, измени свой непонятный характер! — требует мать от дочери вскоре после ее замужества. — Сейчас еще не поздно.
С другой стороны, если чувство и состояние полного удовлетворения определяются самим человеком (знаменитое «Хочешь быть счастливым, будь
457
им!»), количество образцово-показательных и счастливых семей значительно возрастает, особенно при взгляде со стороны.
Разный, значит, неодинаковый, несхожий, на многое смотрит по-своему. Человек другого мира, и дело здесь не во вкусах или наивных попытках молодости уподобиться им, а в несовместимости противоположных взглядов. Поэтому и говорят: разные люди, разное воспитание. Не стоит рисковать, загадывая на счастье, но «Танька» — обращение жениха к невесте на свадьбе — режет слух. Радует, приятно удивляет имя Аннушка, произносимое нежным супругом на сороковом году совместной жизни.
— Как поживает он (она)?
— Покрикивает.
Собеседник, отдавая должное юмору, и не подозревал, что в разговоре всплывала огромная семейная трагедия, скрываемая долгие годы. Вначале — от себя, затем — и от друзей. С возрастом грустный юмор, подобно валидолу, становится жизненной потребностью (жалуйся— не хочу!).
А как трудно ужиться одинаковым характерам, или же, наоборот, оптимисту с его светлым взглядом на жизнь, наполненную чудесами, и пессимисту. Вот ведь где первопричина, а не доводы рассудка, здравые идеи или нормальная логика, которые здесь бессильны. Отсюда и раздражение друг другом, и с горестным постоянством (по праздникам и выходным — обязательно!) раздоры, за ними — слезы и расставания. И даже горькое самооправдание — не я первая, или же — не один я прохожу через развод. Обидно, однако ничего, наверное, уже не изменишь.
— А что, если во многом повинно слишком хорошее отношение одной стороны к другой? Странно, неправдоподобно на первый взгляд.
— Да как сказать? Все может быть.
Безусловно, кому-то мы нужны такими, какие есть: он — вспыльчив, она спокойная, рассудительная, или же, наоборот, плюс терпимость и мудрость взрослых, что у многих появляется с годами.
— Даже не представляю, как могла бы прожить без Саши, кем наполнила бы семейную жизнь? Что я без него? — рассуждает пожилая женщина, мать двоих детей и бабушка трех внуков.
Не станем кривить душой: и Саша с его взрывной натурой и нетерпимостью к противоположному мнению — не ангел, и жила бы без него, и с годами совместная жизнь становится все труднее и труднее... Очевидно, характером подошли, несмотря на разительный контраст, поняли друг друга, вот что главное. Ум с сердцем в ладу, значит — повезло.
Сколько поучительного сказано, прочитано и услышано о семье, открыто все новых и новых золотых страниц вечной книги жизни! И уважать, и уступать друг другу надо, и не помнить зла (не суди, да не судим будешь), и не обращать внимание на мелочи. А ведь именно они отравляют повседневную жизнь, особенно с возрастом. К примеру, стоит ли с упорством, достойным лучшего применения, именно в полночь выносить во двор мусорное ведро («Я никого не боюсь!»)? Есть ли смысл, опять-таки, на ночь глядя, вываривать белье, обильно сдобренное стиральным порошком?
458
И все это, разумеется, вопреки противоположному мнению. Зачем рассказывать детям или соседям о семейных неурядицах? А как быть, если одна сторона не чувствует время, а вторая считает точность, дисциплину внутренней необходимостью, обязательной частью жизни, с детства привыкла к порядку? Впрочем, это уже не мелочь, а черта характера, и не только его, а и отца, деда, прадеда.
— Если бы меня назначили директором твоего института, в первом же приказе прочитала бы об увольнении за многолетние опаздывания на работу!
И подобных «мелочей» в каждой семье оседает печальное множество, разговор на эту тему грозит стать бесконечным.
— Коль не совпадают душевные ниши и возвышения, люди не понимают друг друга.
— Но раньше понимали!
На этот раз спорящие позабыли, что в молодости были не разногласия или недоразумения, а разные мнения, с одним из которых соглашались. Какая разница? Выходит, уважаемый читатель, одна сторона уступала другой? Не в этом ли смысл семейных отношений?
— А ты молодец, не допускаешь конфликтов, шуткой ли, осторожностью, но избегаешь ссор. А у меня, брат, не получается, стараюсь, но не могу уйти от скандалов.
Наступила пауза, которую Виктор Викторович не хотел прерывать.
— Как ты считаешь, отчего последние годы часто открывается моя язва? В больнице залечивают ее, а дома — снова обострение...
Вадим Петрович неоднократно слышал от коллеги слова уважения в адрес супруга. Произносились всегда они от души, с многолетним теплом и какой-то удивительно естественной добротой.
—Как понять, Зоя Васильевна, столько лет с мужем прожили, детей вырастили, а у вас в разговорах о нем — только хорошее, ласковое, сердечная теплота в голосе.
— А это у меня от мамы: папу в семье почитали особо, мама относилась к нему всегда уважительно, с добрым словом и вниманием. И нас учила этому. Так что я, когда подошло мое время, только продолжила ее традицию.
Возможно поэтому после двухнедельного пребывания в роддоме в палату к ней нагрянула целая делегация женщин со второго этажа.
— Кто здесь Сафронова? — поинтересовались они.
— Я.
— Пришли спросить, чем это мужа приворожили, что он каждый день приходит к вам, даже завидно стало.
Значительно позже Радченко узнал, что родители ее были неграмотными людьми.
— Кому нужны эти «деревяшки»? — годами укоряет профессионального художника жена. — Зря только место занимают.
Если не уважать то, чем занимается близкий человек, не жить общими
459
интересами, как же понимать друг друга, ощущать взаимную духовную связь? Охо-хо... Сколько испытаний готовит, обрекая заранее, чего только не требует скупая природа взамен, одаривая своих избранных талантом! К слову, за деревянные скульптуры могучих пророков и композицию «Бабий яр» Музей искусств (при традиционной нищете) дважды предлагал солидные суммы, однако упрямый художник давно мечтает о персональной выставке.
Веками сердце и совесть человека проверяются на весах наследственности, где стрелкой служит воспитание, а циферблатом — отношение к жизни каждого. Вот почему, если считать личную правоту отрезком прямой, два из них, казалось бы, самых близких, часто не продолжают друг друга единой линией.
— Как отдыхалось в санатории?
Хотелось услышать радостный ответ: золотая осень, лес, успокаивающие ванны и масса свободного времени.
— Отдыхалось плохо: скучно, телевизор не работал, питание во многом желало быть лучшим.
Неужели одним телевизором да кормежкой жив человек, или устарело непревзойденное первооткрытие древних: «Мы живем не для того, чтобы есть, а едим для того, чтобы жить»? Наверное, до нашей эры люди специально не изобретали ни телевизор, ни бесконечные телесериалы и умопомрачительные боевики, поэтому и успели так много в жизни.
-Ф- -Ф-
Весть о болезни Чукарина быстро распространилась среди знакомых и коллег. И все они, искренне жалея его, восхищались поступком жены. Поистине, такой человек достоин самой высокой оценки! Поэтому фраза «Полина Степановна заслуживает памятник при жизни» не оспаривалась никем. Если произносилась она женщиной, часто затем следовали весьма нелестные отзывы в адрес мужчин. Вполне возможно, иные из обвиняемой стороны, услышав подобное, не хотели искушать судьбу предположениями, кто и как поступил бы по отношению к нему в столь трагических обстоятельствах. Сочувствовали ему все, а помогали, кроме Радченко, еще двое бывших сослуживцев: проведывали, покупали лекарства, нашли и заплатили опытному массажисту. Екатерина Ивановна принесла небольшого размера металлический блок с веревками, которым пользуются для восстановления деятельности парализованных руки и ноги. Дважды (с подсказки Вадима Петровича) приезжали работники министерства, оказывали посильную материальную помощь, первое время изредка заглядывали сотрудники. С высоты птичьего полета вроде и достаточно. Но разве трудно просто поговорить по телефону, сказать доброе слово, проведать ветерана, пусть
460
даже днем, с разрешения начальства, которое десятки лет работало бок о бок с ним? На этой неделе — из одного отдела, на следующей — из другого. Впрочем, робкие предложения об этом и высказывались, однако, исходя из реагирования Синяка на них, вторично напоминать ему ни у кого не возникало желания.
При встречах в городе Радченко несколько раз просил сотрудников, с которыми недавно работал, вместе проведать Чукарина.
— О вас он спрашивал, интересовался судьбой каждого.
В подобных разговорах Вадим Петрович предлагал свою помощь. Ребята соглашались, жалуясь, правда, на занятость, командировки, однако идею посещения все поддерживали.
— Поручим собрать нас Артему Макаровичу, — после очередного разговора предложил Лагодный. — У него хранятся наши домашние телефоны со времени совместной работы.
На том и порешили. В третий (или какой?) раз напоминать вчерашним подчиненным было неудобно, да и, откровенно говоря, стыдно за них. К слову, Лагодный на проводах шефа вручил ему букет от работников отдела.
Чаще всех он звонил Вадиму Петровичу. Срочно требовалась помощь, хотел посоветоваться, что-либо подсказать. Первое время просил прощения за беспокойство, наперед зная, что услышит в ответ, заканчивал разговор добрыми пожеланиями супруге и дочери. И Радченко почти каждый день разговаривал с ним.
Поиски импортного лекарства подчеркивают положение пенсионера, который к концу жизни остался ни с чем... Когда после долгих розысков ампулы все же удалось найти, он с радостью сообщил об этом Анатолию Николаевичу. По его же неуверенному ответу выходило, что без них, наверное, можно обойтись.
— Как обойтись, вы же просили!?
Лекарства требовалось выкупить срочно, на следующей неделе их передавали в инвалютную продажу.
— Они, возможно, и не нужны...
— ??
Чукарин явно что-то скрывал. Когда Вадим Петрович в третий раз завел разговор об аптеке, то услышал раздраженный ответ:
— Пойми, наконец, у меня нет денег...
За неделю до его дня рождения Радченко пришел к Синяку. При всей несовместимости характеров внешне они относились друг к другу вполне терпимо, а после его сокращения Георгий Генрихович стал подчеркнуто внимателен к нему.
— Ностальгия, — отвечая на его вопросительный взгляд, грустно пошутил гость. — Впрочем, в здании, где проработал пятнадцать лет, подобная мысль звучала весьма убедительно.
Синяк, замкнутый по характеру, выдавил из себя ангельскую улыбку, пытаясь добрым выражением лица скрыть постоянную настороженность.
— Анатолий Николаевич нищий, у него нет денег на лекарства, — твер-
461
до начал посетитель, ни на минуту не сомневаясь в достоверности сказанного. — Двадцать девятого октября, в день рождения, не смогли бы вы оказать ему помощь?
Георгий Генрихович поспешно взял ручку и годами натренированным приемом что-то пометил на листке перекидного календаря.
—Спасибо, что напомнили, Вадим Петрович, мы непременно, всем коллективом, проведаем его. — Анна Михайловна, главбух, присутствовавшая при разговоре, подсказала, что материальную помощь можно оказать по четырнадцатой статье.
— Конечно, — сразу же последовало согласие, — и я так подумал. Мы обязательно посетим его, в любом возрасте день рождения остается праздником («А чему радоваться, на что надеяться? С каждым днем рождения все ближе к смерти»).
«Обещать — еще не значит жениться», — подсказало второе «я», однако вслух произнести такое он считал неприличным. Да и как не верить слову.
Восприняв повторное обещание намеком на окончание разговора, он поблагодарил и направился к двери. К удивлению, Синяк — надо отдать ему должное — проводил его до выхода! И в коридоре, пожав руку, вновь заверил, что обязательно проведают, окажут помощь ветерану.
Кроме Веры Владимировны и Радченко, которые приехали к нему, двух- трех звонков, никто больше не поздравил именинника. И не позвонил.
Вера Владимировна Кондратенко — директор малого предприятия, в прошлом — студентка Чукарина. После окончания института работала на производстве, со временем ее перевели в городское объединение, где они и встретились. Анатолия Николаевича, заместителя директора, избрали секретарем парткома, ее, молодого технолога — секретарем комитета комсомола.
— Хочу посоветоваться с учителем, — вскоре после встречи с именинником прозвучал по телефону ее приятный, с легким грассированием голос. Так начинала всякий раз, за годы совместной работы неоднократно обращаясь к нему. Добрый разговор закончился предложением ежемесячной финансовой помощи на восстановление здоровья.
В ответ на его молчание она с готовностью продолжила.
— Не стесняйтесь, пожалуйста, кроме многолетней признательности вам, я ведь помогаю одиноким, инвалидам Отечественной войны и труда. Но привозить деньги не смогу, поверьте, слишком занята.
Он искренне благодарил за внимание, желал ей здоровья и успехов, когда же положил трубку, заплакал...
Откуда берутся многочисленные подлецы, их психология и мораль?
Думается, уважаемый читатель, вы много раз размышляли над тем, почему, при внешне казалось бы одинаковых условиях кто-то достиг в жизни минимальных, подавляющее большинство — среднестатистических результатов, а иной, смотришь, такие вершины оседлал, в сравнении с которыми блекнут и Эльбрус, и Эверест.
462
На вступительных экзаменах в техникуме первую задачу Жора осилил сам, вторую списал у школьного товарища, односельчанина. Ему же помочь решить первую задачу не захотел.
— Ты и так знаешь больше меня, — шепотом последовал категорический отказ, — а впереди у меня еще два экзамена.
Студентом техникума стал Георгий Синяк.
Подлецами не рождаются, ими становятся. Думается, не сразу. Годами из маленьких подлостей складываются большие. Подлость дружит с предательством. Еще в молодости, играя в волейбол, они стараются попасть в команду вместе с начальником, чтобы в течение сета несколько раз спросить у него:
— Вы будете брать мяч, Владимир Иванович, или я возьму?
И на групповых фотографиях они рядом с ним, естественно, в почтительной позе. Многие смеются над их стремлением быть на глазах, сделать карьеру, «первеньким» поздравить директора, его замов с днем рождения, официальными праздниками, повышением в должности.
Никто из бывших коллег Синяка не оказался дальнозорким, не назвал его человеком завтрашнего дня. А ведь это стало действительностью.
...Как смог доктор наук, завкафедрой отмолчаться на похоронах человека, близкое общение с которым насчитывало десятилетия? Это был его моральный долг, он обязан был сказать прощальное слово. Именно обязан! Даже потому, что часто хвастался дружбой с ним и взаимным уважением. Когда же на следующий день жена (язык не поворачивается вымолвить «вдова») поинтересовалась причиной странного для многих его молчания на кладбище, он спокойно ответил, что ему не о чем было говорить.
Откуда берутся и переведутся ли когда-нибудь мерзавцы?
Он был ее первой любовью, об этом знал весь восьмой «А». Свидетельством тому и стихотворение, посвященное ему на день рождения: если прочитать заглавные буквы каждой строки сверху вниз, получится «Коля я люблю тебя»...
А через двадцать пять лет, вечером, они встретились... в его машине. Мужчина и женщина на тротуаре, с двумя набитыми сумками, подняли ру- кии, и он охотно остановил свою новую иномарку.
— До Колодезной довезете? — спросила она.
— С удовольствием.
Любезно открыв дверцу, водитель хотел добавить, что выехал подработать, но сдержался. Пассажиры оказались неразговорчивы, очевидно, устали. И только один раз она негромко спросила, не было ли в утренней почте письма от Вовы. Судя по ответу, можно было предположить, их сын служит сапером или строителем, часто бывает в разъездах.
— Валя, разве ты не узнала меня? — громом среди ясного неба прозвучал голос шофера. Он чуть притормозил машину и включил в салоне свет.
За рулем был Николай. Конечно, он изменился, но не сильно: слегка располнел, модные стрижка и костюм свидетельствовали о достатке.
«Вот так встреча! — покраснев от неожиданности и какого-то, казалось,
463
давно забытого чувства, подумала она. — Современный детективный роман и только».
— Извини, пожалуйста, не узнала. Откровенно говоря, сегодня выдался на редкость тяжелый день, — добавила она после паузы.
«Интересно, как сложилась его жизнь? Очевидно, Коля счастлив».
— А я сразу узнал тебя, — охотно продолжил он. — Недавно читал в областной газете о встрече выпускников нашего класса, посвященной двадцатипятилетию окончания школы. Корреспондент хвалил Валентину Николаевну за хорошую подготовку и проведение вечера. Сразу понял, что это ты.
Она ничего не ответила, сказочной силой волшебницы памяти перенесенная в светлую юность: староста класса, редактор стенгазеты, и Коля, сидящий за ее партой. Его рекомендовала в комсомол!
— Открытка, которую ты написала мне на английском языке, и стихотворение на день рождения у меня хранятся до сих пор.
У подъезда ее дома он галантно открыл дверцу, помог достать из багажника сумки.
— Сколько с меня? — вновь покраснев, скрывая неловкость и волнение, поинтересовалась она.
«Он сейчас возмутится глупому, оскорбительному вопросу, при муже отругает меня. И правильно сделает!»
— Сколько дашь, — без тени смущения ответил он.
Сначала она подумала, это шутка, однако лицо его было спокойным, пожалуй, даже равнодушным.
Валентина Николаевна достала последнюю пятерку, сказала «Спасибо» и отдала ее шоферу. Если бы у нее было в пять, десять, в сто раз больше, он получил бы все. Когда Николай с молчаливой, приторно-любезной улыбкой брал деньги, земля горела у нее под ногами...
— Георгий Генрихович был у вас на дне рождения? — вскоре поинтересовался Радченко.
— Нет.
— А звонил?
— Нет.
Он помолчал, не в первый раз возмущаясь черствыми людьми. Жестоким, мстительным, бездушным опасно доверять высокую должность, они не имеют морального права занимать ее!
«Почему обещал и не приехал? Поистине, «меньше знаешь, крепче спишь», рожденный ползать летать... не хочет. Какова цена слова? В конце концов, мелкая мстительная натура, пора и насытиться, добился своего. Многолетний конкурент и антагонист по убеждениям своевременно отправлен на пенсию, сейчас вот — инвалид первой группы... А не связано ли первое со вторым?»
— Сколько лет вы проработали вместе?
— Тридцать восемь.
«Неужели ничего человеческого так и не появилось в его душе за
464
сорок лет...» — не мог успокоиться он.
Впрочем, топтать прожитые годы, честь, обещать и не исполнять сказанное сейчас модно. Разве он один такой? Но как после этого уважать себя, считать порядочным человеком?! Как смотреть людям в глаза? Оказывается, можно. И жить совсем не плохо тоже. И вновь красиво говорить, заверять, наперед зная, что не сделает. Ложь — это порок или составная часть успеха?
Когда среди преподавателей института в присутствии Синяка зашел разговор о здоровье Анатолия Николаевича, он не только принял в нем активное участие, а и давал исчерпывающие ответы на вопросы.
— Откуда вы все знаете, если никогда не звонили ему, а посетили лишь один раз и то в начале болезни? — не выдержала Тамара Леонидовна, одна из бывших студенток Чукарина, преподаватель, которая накануне разговаривала с ним.
Казалось, на этот раз Синяк никак не выкрутится. Многие преподаватели, в прошлом тоже студенты и коллеги Анатолия Николаевича, с любопытством посмотрели на уверенного в себе, словоохотливого собеседника.
— А мне Вадим Петрович обо всем рассказывает, — не моргнув и глазом, солгал он.
Дважды Радченко пытался увидеть Князика (в официальные дни и часы приема граждан), пока не догадался, что следует обратиться письменно. Еще полтора-два года назад он не поверил бы такому перевоплощению, а сам Александр Потапович, услышав подобное, счел бы себя кровно обиженным. На третий звонок секретарь пообещала соединить, однако двухминутное ожидание закончилось ее же ответом, что директор сильно занят. И тогда он принес в канцелярию письменное заявление на его имя.
— Человек, который всегда был нужен людям, неожиданно оказался... забыт ими! — с горечью писал Вадим Петрович.
Вспоминая Князика на трибуне с памятным адресом, автор напоминал о том, сколько добрых слов и заверений недавно говорилось Анатолию Николаевичу.
— Инвалид первой группы — совсем не чемпион мира по штанге, классической борьбе или хотя бы по фигурному катанию с партнершей. Для любого возраста старость не за горами.
Заканчивалось заявление просьбой помочь ветерану труда, указывались его адрес и номер телефона. И по сей день наивный заявитель не получил ответа.
... О разговорчивый, много знающий, мудрый телефон, созданный для сокращения расстояния, почему ты вдруг затих?! Умолк, хорошо понимая, задумчивый, тяжело больной человек терпеливо ждет твоих сигналов, ему даже кресло поставили рядом с тобой. Вот и звони почаще, именно сейчас ты особенно необходим!
«Неужели так быстро забыли, стал не нужен ни я, ни мой номер?!»
Много раз Анатолий Николаевич с ожиданием и укором смотрел на телефон, но он, бессердечный молчун, так неожиданно быстро оглохший, если и отвечал на горькие упреки, то холодным безмолвием.
«Куда делись ваши внимательность, слова уважения и доброй памяти? Еще совсем недавно звонили все, а сейчас?»
Естественно, он понимал, с уходом на пенсию отношение к нему изменится («В служебных отношениях нет постоянных симпатий»), чувствовал цену «дружбы» и улыбок иных людей («Настоящих друзей много не бывает»), но все же не мог согласиться с тем, что так быстро отвернулись от него.
«Вчера нужен был всем, а сегодня? Оказывается, друзья требуются здоровые. До чего жуткая истина!»
— Мы с ним не в таких служебных отношениях, чтобы звонить, тем более проведывать, — считали одни. Для других сегодня он оказался не столь хорошим, каким был вчера: ошибался, не всегда был прав, да и вообще... Нашлись и такие, которые ничего особенного не увидели в том, что отвернулись от него. Это естественно, утверждали они, так и должно быть.
Кто знает, возможно, чувство одиночества, собственное бессилие и заставляли его стонать во сне.
— Какие у тебя взаимоотношения с Верой Владимировной? — поинтересовался однажды Чукарин.
— Нормальные. Знаю ее много лет. Она хороший специалист, принципиальный человек, умеет отстаивать свои убеждения.
Выражение «принципиальный человек» в его понимании подразумевалось как близкие ему по нелегкой судьбе люди.
—Человек с достоинством, — согласился Анатолий Николаевич. — Сама сделала себя. Узнав, что ее, заместителя Князика, телефон им же прослушивается, высказала ему презрение и в тот же день написала заявление об уходе. За это Синяк назвал ее гордячкой, желающей во всем быть первой.
Радченко не слышал о столь возмутительном факте, но на ее месте поступил бы, наверное, так же.
— Извини, пожалуйста, не смог бы ты в начале каждого месяца брать у нее деньги и привозить их мне?
Не задумываясь, он согласился.
— Спасибо, — после небольшой паузы продолжил тихий голос, — это повлечет дополнительный расход финансов и личного времени, которых у тебя и так нет, но поверь, мне больше не к кому обратиться.
«Подобное ожидает и тебя, — неожиданно послышался голос «двойника».
— Когда люди дающие переводятся в разряд просящих, о них забывают. И в этом одна из жизненных истин и ее трагедий».
Ей он позвонил на следующий день. Услышав знакомый голос, сказал «Доброе утро», назвался, фразу закончил непривычно «...беспокоит вас... »
«Причем здесь «беспокоит»? — последовал недовольный вопрос. — Беспокоят, когда тревожат, мешают, нарушают чей-либо покой. Как ни старайся, подхалим из тебя уже не получится».
До чего в жизни много обвинений, «проклятых» вопросов, на первый взгляд, казалось бы, простых, наивных, однако как незаметно они перерастают в свою противоположность!
«Зачем?! Почему всю жизнь на распутье? Если бы не шел против течения...» В минуты подобных раздумий вспоминался Федор Иванович Тютчев:
«Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море И ропщет мыслящий тростник?»
О сомнения и споры, трудные — годами! — беспокойные вопросы самому себе, раздумья и противоречивые чувства! Как, в конце концов, избавиться от вас, обрести душевное спокойствие? Мысль не знает древности. А сколько их, незаданных, словно боясь признаться, скрываемых от себя, вопросов преследуют нас? И чем больше Радченко думал над ними, тем яснее понимал, это не минутная слабость, заблуждение или раскаяние: так он будет жить и дальше, ничего в его внутренней жизни и характере уже не изменится.
«Между подхалимом, тунеядцем и вымогателем есть что-то общее», — услышал двойник глухой ответ.
— Вот и хорошо, что позвонили, Вадим Петрович, — просто, словно расстались вчера, сказала она. — Заходите, пожалуйста, когда удобнее, я жду вас.
Встретились бывшие коллеги, добрые отношения которых сохранились, хотя и виделись они последний раз лет пять-шесть тому. По складу сильного характера он считал ее лидером, такие люди нравились ему. Поэтому, видя предвзятое отношение к ней, всегда был на ее стороне. Объективное уважение вызывали и трудовая деятельность, начатая в семнадцать лет, и занимаемые должности — от первичной в отрасли до заместителя генерального директора городского объединения. В цехе она создала ансамбль «Рассвет», девчата писали стихи, пели, танцевали, выпускали стенгазету. Эти годы они справедливо называют лучшими в жизни.
«И все та же светлая усмешка?» Вот уже много лет Кондратенко встречает посетителей приятной улыбкой.
Радченко коротко рассказал о себе, о новой работе. Хозяйка уютного кабинета — о созданном малом предприятии, издательско-полиграфической
467
деятельности и его проблемах. Их дальнейшему взаимопониманию способствовало многое, в том числе и совпадение мнений на служебное прошлое, откровенно высказываемое друг другу.
—Заметив Синяка, перехожу на другую сторону или не узнаю его. Не хочу видеть льстивую улыбочку, неприятно здороваться с «отцом-инквизитором».
Вадим Петрович, в свою очередь, рассказал о позорном маскараде, устроенном для его сокращения.
—Я многим обязана Анатолию Николаевичу, — ответив на телефонный звонок, продолжила она. — Когда было трудно, всегда обращалась к нему, знала, он поймет и поддержит. Иногда помогал так, что я и не догадывалась.
Большинство из тех, кто работал с Чукариным, считали его толковым, грамотным руководителем, хорошо понимающим людей. Отмечая его бескорыстие («Все как-то просто, естественно у него, вроде так и должно быть...»), иные говорили о том, что если у человека не ладится в семье, он становится внимательнее и добрее к людям.
— Он имел мнение, которое отстаивал, был справедлив, для многих являлся примером. А теперь, — преодолев паузу, закончила она, — наступил наш черед отдавать многолетние долги.
Вера Владимировна достала из сейфа конверт и передала его Радченко.
— Спасибо. Прошу прощения, где мне расписаться?
— Это потом, Вадим Петрович.
Ежемесячно приезжая к ней, зная, что делает доброе дело, он всякий раз будет волноваться, испытывая чувства неловкости и какого-то ложного стыда из-за того, что берет чужие деньги. И все это — при внимательном отношении к нему работников предприятия (многих он знал не один год), подчеркнутом уважении Виктора Григорьевича, ее супруга.
— Если бы не вы, я не смогла бы ежемесячно отвозить деньги.
Хорошо понимая, возможно, чувствуя, что время на беседу исчерпано,
он попрощался, поцеловал ей руку и быстро вышел. Отдавая в тот же день деньги, всякий раз будет просить сегодня же позвонить Кондратенко, поблагодарить ее. Понимая, она не заподозрит в чем-либо плохом, он будет все же стремиться сделать наибольшее из возможного. Впрочем, так он старался поступать во всем.
* * *
В одно из посещений Веры Владимировны она попросила помочь написать статью в газету.
— Сказали срочно, я пообещала, а теперь не успеваю. Он согласился, надеясь в чем-то «искупить» свою, как он продолжал считать, неблаговидную роль «легального» вымогателя («Рано или поздно за рэ-
468
кет приходится расплачиваться», — утверждают знатоки). Несколько вечеров они работали вместе, приходилось брать материал и на дом: постепенно вырисовывалось видение ею темы, создавалось и свое представление о ней. В итоге появилась хорошая статья, кажется, она понравилась обоим, хотя Вадим Петрович чувствовал ее все же не законченной. Их напряженная работа над текстом чередовалась с перерывами, заполняемыми минутными разговорами о прожитом, общих знакомых, сегодняшнем дне.
— Извините, сколько вы получаете? — спросила она.
Когда он назвал сумму, она не поверила. Не в первый раз он испытывал чувство стыда, одновременно хорошо понимая, что нищенская зарплата зависела не от него («Стыдно не только называть, брать такие деньги надо с закрытыми глазами...»). Вместе с тем, после новогодних сокращений, найти что-либо поприличней не представлялось возможным.
Через несколько дней, когда статью приняли, они встретились снова. Вера Владимировна рассказала о беседе с ответственным секретарем редакции, поблагодарила за помощь, выпили по чашечке кофе.
— Подождите минуточку, я сейчас приду.
Вернулась она с пачкой денег, которую он сразу и не заметил. Когда же они оказались у него в руке, он растерялся.
— Что вы, большое спасибо, Вера Владимировна, но деньги мне не нужны! Зачем они мне?
Словно захваченный врасплох, он недоуменно, с какой-то странной, явно некстати, улыбкой, непроизвольно пожал плечами. Неожиданно перехватило дыхание, но он взял себя в руки.
— Я прошу, пожалуйста, Вадим Петрович, вы их заработали!
Именно в эту минуту, возможно, специально для облегчения понимания
друг друга, зазвонил телефон. Она сняла трубку, ответила, а он незаметно положил деньги под бумаги. Однако после окончания телефонного разговора они снова оказались у нее в руке.
— Вадим Петрович, мы много лет знаем друг друга, вы обижаете меня.
Словно отвечая на незаданный вопрос, он хотел сказать, что ему
неудобно брать деньги, он действительно много лет уважает ее. Он просто помог ей — вот и все, отблагодарил (как смог!) хотя бы за Чукарина. Ему стыдно за мизерную плату, оценивающую его труд, угнетает положение неудачника, понимает — во многом чувствует себя обманутым, неудовлетворенным, но причем здесь она?! Наоборот, рад за нее, как и всегда, желает успехов.
В подобные минуты становилось и грустно, и обидно, слышался голос двойника, на этот раз не придирчивый, а понимающий, во многом сочувствующий ему.
«Да, брат, проиграл ты в жизни. — Затем, после раздумья, следовало добавление, — впрочем, такие и не выигрывают... Романтик противостоит миру, требуя от него совершенства. А где сейчас найдешь полноту всех достоинств?»
Наивно думать, что он один не раскрылся или не удовлетворен жизнью.
469
А что увидел Радченко в глазах Кондратенко, что будет долго вспоминать?
«Вы честно заработали свои деньги, старались, обдумывали и подбирали каждую фразу и слово, брали рукопись на дом».
Прочитав в его ответном взгляде укор самому себе, возможно, чувство усталости, она мысленно ответила ему:
«Я вас хорошо понимаю, сочувствую, поэтому и хочу помочь. Не отчаивайтесь, неприятности бывают у всех, но они проходят, я верю в это!»
А сколько незаданных вопросов было во взгляде каждого?!
Неожиданно для Веры Владимировны (возможно, и для себя!) он взял ее руки в свои и долго целовал их... Когда же поднял голову, она могла увидеть в его широко распахнутых глазах слезы...
Через несколько дней он позвонил ей, чтобы узнать о деньгах для Чука- рина. Татьяна Леонидовна, главбух, сняв трубку, ответила, что директор будет после обеда.
— Коль вы сразу узнали меня, не быть мне богатым и на этот раз, — пошутил Вадим Петрович.
— С вашей интеллигентной застенчивостью вы никогда и не станете богатым, — то ли с упреком, то ли с грустью последовал ответ.
К великому сожалению, приспособления для восстановления деятельности организма оказались неиспользованными, а советы врачей — невыполненными. Не смог прийти в себя от потрясения, не хватило воли у инвалида первой группы, вполне возможно, были и другие причины, но в квартире Чукариных все чаще возникали ссоры. Полина Степановна настаивала на необходимости больше двигаться («Надо скорее выходить во двор!»), он же утверждал, что ходит по квартире столько, сколько может. Неоднократно Вадиму Петровичу приходилось выступать в роли судьи в столь щекотливом вопросе. Стараясь не обидеть его, соглашался с тем, что надо поверить в себя, единственный выход сейчас — это движение, стимул, сначала моральное, а затем и физическое преодоление болезни. Предлагал ему, армейскому журналисту, подумать над мемуарами о жизни отрасли, которой отдал столько лет. Идею Чукарин поддерживал, в подтверждение приводил интересные примеры, однако скоро остывал. Поговаривали, правда, о написании учебника, подборе комиссии, предложили составить подробный план-конспект, однако Анатолий Николаевич хорошо знал цену разговорам, исходящим от Георгия Синяка, планируемого вроде бы на председателя этой самой комиссии. А вот телефонный заказ на статью в газете воспринял с радостью. Уточнил объем, сроки, заранее предупредил, что писать будет правду.
— Именно такой материал нам и нужен, — ответили ему, — поэтому и обратились к вам.
Небольшое вступление он уже составил, сейчас продумывал переход к основному. Несколько раз звонил бывшим коллегам, интересовался цифрами, попросил Радченко привезти стержней. Приехав в очередной раз с деньгами, Вадим Петрович услышал у двери громкие мужской и женский
470
голоса: разговор (если можно так назвать ожесточенную перепалку!), возможно, достиг наивысшей точки, поэтому и на звонок не отвечали. Пришлось вторично нажать кнопку, придержав палец на ней.
Его приходу всегда искренне радовались, благодарили, охотно угощали, чем могли. Первое время он, пытаясь отказаться, придумывал какие- либо причины.
— Ничего и слышать не хочу! — категорически заявляла хозяйка. — Мы вас ждали.
— Ты не только наш гость, — охотно поддерживал ее Анатолий Николаевич, — мы тебе многим обязаны.
На этот раз в коридоре он умышленно долго снимал плащ, искал тапочки, неизвестно зачем открывал и закрывал дипломат. Вся квартира дышала бурным, непримиримым спором, тяжестью обвинений и справедливостью защиты разгоряченных женщины и мужчины. Сделав вид, что не заметил возбужденные лица, он передал деньги, попросил посчитать (что никогда не делалось) и обязательно позвонить Вере Владимировне.
— Как мне быть, посоветуй, пожалуйста, — обратился к нему Чукарин, когда Полина Степановна вышла на кухню. — Не могу я больше так жить: обвиняет меня во всех грехах, утверждает, что волочился за каждой юбкой, каких только женщин не приписывает мне! А сколько оскорблений я услышал за это время?!!
Его голос наполнился отчаяньем.
Чувствуя себя неловко, Радченко молчал. В данном случае трудно спорить, да и что ответить? Говорить о возрастающей несовместимости, увеличении разводов среди пожилых людей? Или призывать к терпению?
— Скажи откровенно, Вадим Петрович, как твои семейные дела?
— Приблизительно так, как и у вас, у миллионов других мужчин...
— Зачем же писать и говорить о счастливой семейной жизни, создавать видимость того, чего нет? Кого обманываем?
Напряженное молчание прервалось появлением в комнате хозяйки.
* * *
«Почему из шести заведующих отделами ты один оказался у тяжело больного Чукарина, стал другом семьи? Раньше ваши отношения не считались дружескими, впрочем, ты и не стремился к этому».
«Отношения были нормальные, — не раздумывая, ответил он «двойнику», — человеческие, хотя и складывались они в первую очередь на службе».
А ведь действительно, почему только Радченко? Были же у шефа и сотрудники, с которыми работал дольше, чем с ним, и друзья. Видели их не один раз и в приемной, и в кабинете. Где они теперь? Да и в министерстве многие хорошо отзываются о нем. И помогал, как мог, всем, в чем же дело?
«Кстати, помогал и тебе, и не только при снятии партийного взыскания».
471
Душевная боль, как и всесильная память — бесконечны.
«Это незаживающая рана, нанесенная Березовским, — ответил Вадим Петрович, — великим зодчим, архитектурный гений которого предусмотрел строительство двух гаражей одновременно. Пытался есть в два горла».
Когда секретарь парткома министерства Чукарин зачитал на собрании заявление коммуниста Радченко с просьбой снять с него взыскание «поставить на вид», в зале стало тихо. Повышенное внимание к новичку в аппарате вполне обоснованно, тем более при снятии взыскания. Вадим Петрович и сейчас помнит традиционный для подобных условий вопрос.
— Вы осознали свою вину?
Первые секунды его молчание воспринималось подготовкой к ответу, затем — естественным волнением. Когда и после этого он продолжал молчать, многие с недоумением посмотрели на него. Впрочем, при любых неблагоприятных последствиях он никогда не ответил бы положительно. Разве что «осознал», но ни в коем случае не «свою вину»! Он и сейчас глубоко убежден в том, что никакой вины в его выступлениях против злоупотреблений Березовского не было, наоборот.
И тут неожиданно раздался спокойный голос секретаря парткома.
— Коммунист Радченко добросовестно относится к работе, проявляет инициативу, принципиален. Предлагаю поддержать его просьбу.
Других мнений не оказалось.
«Но это один пример, — не унимался надоедливый голос. — Уверен, многие тоже сказали бы доброе слово в его адрес. И все же, разве никогда не задумывался, почему один оказался у постели больного? Причина здесь намного глубже».
«Не совсем один, были и другие».
«Но ты помогал значительно больше!»
Вспомнились слова Екатерины Ивановны: «Если у Чукарина такой друг, как Вадим Петрович, он счастливый человек».
Радченко глубоко задумался: что-то тревожное, подспудное, до конца не высказанное, было в рассуждениях второго «я».
«Слишком чувствительный, тебе стало жаль его, немощного, — вновь раздался настойчивый голос, — поразили душевное одиночество, безразличное отношение («Оказывается, человек нужен, когда нужен...»), посчитал моральным долгом помогать ему».
Он молчал.
«Но, кроме всего, — последовал итог сказанному, — его семейная трагедия лично близка тебе, а если же совсем откровенно, в будущем не исключаешь в чем-то повторения его жизненной драмы».
472
Тесным кольцом, вечным напоминанием смысла жизни сжимают растущие кладбища каждый город, любое село. И, всякий раз, увидев его, человек задумывается, многое вспоминает. Пожилые люди — прожитое, войну и погибших товарищей. На любом, даже заброшенном кладбище, всегда есть что подумать и о чем помолчать... Старые места погребения умерших, бывшие на окраинах, а сейчас — в центре, становятся местами отдыха. Время и люди превращают кладбища в парки и новостройки. Сегодняшнее насмехается над вчерашним, в несовершенной человеческой натуре столько противоречивого!
В воскресенье, девятого января, в пять тридцать утра, она, неумолимая, сама заглянула к Чукарину. Пренебрегая всем земным, в том числе и незаконченной статьей для газеты, не желая ждать ни минуты.
— Вот мы и встретились, — спокойно сказала Смерть, усаживаясь поудобней у его изголовья. — Давай поговорим о жизни.
Ему вспомнился Киплинг: «Смерть — странный товарищ для постоянного общения». Она же называла его «старый знакомый», холодно улыбаясь, утверждала, ранее неоднократно встречались.
— Когда?! — не выдержал он.
—Трижды в годы войны, — прозвучал загробный голос. — Пятнадцатого июля сорок первого в боях у Пскова, западнее Ситня, двадцать пятого марта сорок третьего — на Харьковщине, севернее Чугуева, и девятого апреля сорок пятого — в Кенигсберге, крепости и главном городе Восточной Пруссии. О знакомстве со мной, — продолжал скрипучий голос, — напоминают осколок, который носишь в теле десятки лет, «похоронка», ордена Отечественной войны и Красная Звезда, медали «За отвагу» и «За взятие Кенигсберга»... Да еще карточки. Старые фотографии, давние письма, мечты, полузабытые мелодии напоминают о прожитом, которому никакие омоложения и диеты уже не помогут.
— Вспоминаю тебя, — сдержанно, внешне спокойно согласился он, — особенно часто — на перемену погоды.
— При последней встрече ты говорил, что после войны только и собираешься жить, мечтал об институте, с его второго курса добровольно ушел на фронт, рассказывал о Чехове, которым зачитывались в госпитале выздоравливающие.
Он ответил, что разговоров с ней не помнит, хотя Антона Павловича действительно читал и перечитывал в госпитале.
—Да и не можешь помнить — лежал ведь без сознания. Ну, а Кенигсберг, надеюсь, не забыл?
Кенигсберг он будет помнить всю жизнь: и сейчас перед глазами внешний оборонительный обвод и пятнадцать старых фортов, соединенных кольцевым шоссе, река Прегель, которую форсировали дважды... После взятия Кенигсберга от нашей роты в живых осталось пять человек...
473
—Откровенно говоря, Анатолий Николаевич, я думала, останется четыре: не приметила у тебя на левой стороне груди медали «За отвагу». Прямо в нее и угодил осколок снаряда.
— Это награда — самая почетная, самая памятная для меня: серебро в желобок выгнулось, но жизнь мне сохранило.
Смерть — единственная, кто с первой и до последней секунды войны безотлучно находилась на передовой. От сводки Главного Командования Красной Армии за первый день войны — «С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря», до последней сводки Советского Информбюро за 15 мая 1945 года — «Прием пленных немецких солдат и офицеров на всех фронтах закончен».
Чукарин внимательно слушал, вспоминал, словно смотрел сквозь годы.
— Тогда ты был молод, — доносилось до него, — еще не жил на свете, не любил, вот я и пожалела тебя. А сейчас большее у тебя позади. Нельзя забывать давних знакомых, — закончила Смерть.
Он промолчал.
— По всякому относятся люди к смерти. Возвращают долги, желая умереть с чистой совестью. Мирятся, откладывают деньги на похороны, заранее устанавливают памятники, пишут биографии, мемуары, завещания, эпитафии. Даже некрологи на собственную смерть. Реже — уничтожают документы. Кто только не выступает в роли завещателя? Кто знает, с чем в душе приходят люди на погребение? У нас не пред законом, а только перед смертью все равны. Зря иные, уверовав в свое бессмертие, забывают об этом. Чтобы люди ценили жизнь, им надо чаще напоминать о песочных часах и секундомерах со стрелками красного цвета. Кто-то называет смерть наглой, слепой, нелепой и глупой. Иные — своевременной, красивой, даже мужественной. Многие приходят с обидами на жизнь, особенно ее последние годы.
Анатолий Николаевич смолчал и на этот раз.
— Юность не понимает меня. Молодо-зелено. Человеку среднего возраста некогда думать о смерти, многое еще не успел в жизни. Зато пожилые внимательно прислушиваются, все чаще вспоминают меня, в трудную минуту — просят о помощи. Старики относятся с почтением, спокойно смотрят в глаза смерти. Помни о смерти, призывали древние. — Презираю самоубийц и алкоголиков, — зло продолжил замогильный голос. — Смерть многое не прощает: слишком мало времени отведено человеку. Ожидать, когда врачи предложат не тратить деньги на лекарства? Сердобольная Смерть — для многих избавление, последняя награда: человек старится со дня рождения. У смерти больше преимуществ, чем у жизни, и в этом ее земная суть.
Некогда ей, намаялась, одна-одинешенька из века в век переходит, уверена: судьбу не обойдешь, каждому отмерено в жизни свое.
— Смерть незаменима, людям не надо знать, что их краткая, полная страданий жизнь — заранее написанный спектакль. — Она хищно
474
оскалилась безгубым ртом. — Вспомните знаменитые «Песни и пляски смерти» Мусоргского. Сколько сказано и создано обо мне, кто подсчитал? Смерть — единственная, без кого не обходится жизнь: уйти пристойно в иной мир — дело чести каждого! А посмертная доля, переход людей в нескончаемое будущее? У Смерти своя философия, даже целая наука. Танатологией называется. Есть у меня и свои загадки, — последовало неожиданное откровение. — Нередко я прихожу к людям накануне, вскоре после их, или близких, дня рождения, знаменательных в жизни дат, праздников. Иные считают это слепой случайностью. А так ли в действительности?
Оказывается, познав бессмертие, старуха, традиционно изображаемая белым скелетом в черном саване и с огромной беспощадной косой в руках, стала не только свидетелем последних мгновений человека, а и философом
Вселенной, жизни до и после смерти...
* * *
Почувствовав острую боль в сердце, он тихо позвал жену. Не спеша подойдя, расправив одеяло, она присела на край тахты, однако произнес он лишь одно слово — «Полина»...
О чем в минуты умирания, собираясь сказать последнюю фразу, думает человек, что вспоминает, что навсегда уносит с собой?!
— Вы один у нас, Вадим Петрович, мне больше некому звонить, — услышал он плачущий голос. — Два часа тому назад умер Чукарин... В трубке снова послышались рыдания.
«Умер Чукарин, Чукарин, умер Чукарин! — гулким эхом пронеслось в сознании. Не зная, что сказать, потрясенный собственным бессилием, он молчал. — Скончался Анатолий Николаевич Чукарин! Надо что-то говорить Полине Степановна, а что?!»
— Как умер, от чего?! — вдруг он увидел Чукарина, услышал его голос. — Вчера был у вас, мы разговаривали... — слова торопились, нарушая логическую последовательность, не поняв, или не успев осознать, что сейчас им некуда спешить.
— Умер от третьего инфаркта, сказал участковый врач, — немного успокоившись, продолжила Полина Степановна. — Брату и сестре его я послала телеграммы.
Если бы не последняя фраза, приземленная, которая напомнила о том, что жизнь продолжается и после трагедии, можно было подумать, паузе не будет конца.
«Трагедия сменяется жизнью, жизнь заканчивается смертью... И снова жизнь... Надо жить! Обзвоню сотрудников, скажу о смерти Анатолия Николаевича, посоветуемся, чем помочь семье».
— Как с похоронами? — каким-то чужим голосом спросил он. — И ужаснулся произнесенному: слова «смерть» и «похороны» по отношению к
475
близкому человеку долго не укладываются в сознании...
—В телеграммах я сообщила о похоронах в среду, раньше не успеем. Утром его забальзамируют, — нарушив тягостное молчание, закончила она. — Так посоветовал врач.
Теперь к словам «смерть» и «похороны» добавилось не менее тяжелое — «бальзамирование»... Пораженный услышанным, он не сразу ответил.
— Я сегодня обзвоню всех сотрудников, а вечером скажу вам. Если появится что-либо новое, звоните обязательно. И держитесь, прошу вас, — добавил после мучительной паузы. — Видите, как в жизни получается...
Весь день ушел на телефонные звонки. Начал с тех, чьи номера помнил, у них брал новые. Сильно помогла и городская справочная служба. Некоторые, узнав его, сначала с радостью отвечали, затем их приглушенные голоса словно удалялись от него. Все искренне сочувствовали, спрашивали о причине смерти и вновь сожалели... Несколько раз, замечая в начале разговора, как дрожит голос, он делал вынужденную паузу. Сообщил о смерти и в городское объединение, но не Князику, а его заместителю.
Дважды звонил Синяку, наперед зная, что в тональности его первых слов прозвучит что-то среднее между удивлением, настороженностью и плохо скрываемым недовольством. В такие минуты ему вспоминался визг циркулярной пилы. Так оно и получилось, хотя возмутила не интонация, а сам ответ.
— Сегодня воскресенье, никого нет, будем разбираться в понедельник.
Голос не скрывал раздражения («Радченко, как всегда, продолжает удивлять, ему больно за всех»).
«А с чем, собственно, разбираться?! — недоумевал Вадим Петрович. — С тем, что умер Чукарин, а жена, пенсионерка, не может сама похоронить его? Или, глубоконеуважаемый господин Синяк, стоит разобраться с выполнением распоряжения Президента, обязывающего организацию, где последнее время работал человек, взять расходы по его похоронам на себя?!!»
Разговор с Синяком не получился, и, попросив прощения, он положил трубку.
«Хотя бы ради приличия спросил что-нибудь, к примеру, номер их телефона. Чукарин — незаурядная личность, жил для других, а не только для себя, после него остались добро, ученики и светлая память. А Синяк? За его заячьей душой ничего нет. Сам унизил себя, всю жизнь занимался интригами, делал карьеру в отрасли, а сейчас разлагает изнутри, по частям продает ее... Что оставит после себя, чем вспомнят его?»
«Его вспоминают и сейчас, иное дело, чем?» — заявил о своем постоянном присутствии внутренний голос.
Он не ответил, все еще находясь под впечатлением услышанного. К вечеру, обзвонив всех, кого только смог, почувствовал усталость. Казалось, выполнил намеченное, однако на душе было тревожно. Переговорил с Полиной Степановной, постарался успокоить, сказал, что с утра будет у нее. И все же что-то угнетало. Что? Немного подумав, понял — да, да! — ответ Синяка. Не мог подавить чувство обиды.
«Его может заставить с утра заниматься похоронами, а не разговорами о них, недавно назначенный замминистра Хохольков, он знает ему цену!»
В душе Вадим Петрович симпатизировал Ивану Владимировичу: вчерашний начальник главка, опытный главный инженер завода, при встречах старается поздороваться первым, немногословен. Собирался поздравить Хо- холькова с выдвижением, но сразу не успел, а позже счел неудобным. «Кстати, он сменил Чукарина на посту секретаря парткома министерства».
— Здравствуйте, Иван Владимирович, извините за столь поздний звонок. — Радченко представился.
На другом конце провода его внимательно выслушали.
— А вы звонили Синяку?
Он вкратце передал разговор с ним.
— С чем разбираться? — последовало справедливое возмущение. — В доме покойник, а он собирается разбираться! Надо хоронить человека, у вас есть телефон Синяка?
— Запишите, пожалуйста.
— Где вы сейчас работаете, Вадим Петрович? — последовал несколько неожиданный вопрос.
Он лаконично ответил.
— Признателен за звонок. Подскажите, пожалуйста, телефон, имя и отчество Чукариной.
Немного помолчав, заместитель министра продолжил.
— Сейчас переговорю с Синяком, а завтра, в десять утра, соберу непосредственных участников похорон. От городского объединения пригласим Князика.
Он поблагодарил Хохолькова.
— Анатолия Николаевича мы похороним достойно, — прощаясь, сказал Иван Владимирович. — Жаль, рано ушел из жизни, унес столько знаний. Ему учить и учить нас добру, страна всегда нуждается в добрых и порядочных людях.
Министерство, главк и городское объединение сделали все для похорон ветерана, хорошо понимая, что одной вдове это просто не под силу.
Радченко встречал людей в квартире, отвечал на многочисленные вопросы, сам звонил, поддерживая невидимую ниточку связи между Полиной Степановной и ушедшим из жизни Анатолием Николаевичем, словно торопился отдать последний долг ему.
— Трудную работу, Вадим Петрович, выбрали, — сказал ему новый шеф.
— И так у меня всю жизнь, от экзамена к экзамену, — не заставило ждать себя сердечное откровение.
Для быстрой, насыщенной жизни требуется характер. Может, в этом и суть не призрачного, цыганского счастья нестареющей души? Трудного, что едва просматривается, бескорыстного, для многих и незаметного, более того, непонятного счастья, преодоления невзгод и неприятностей. И в каждом экзамене — частица души, что-то от мудрости древних: «Научились ли вы радоваться препятствиям?» Через экзамен — к счастью. Не стоит утверждать, что счастье у настойчивых, беспокойной судьбы людей бывает тихое или полное, первобытное или законченное. Им никогда не приносят чувства высшего удовлетворения ложь, семь слоников на комоде, мещанские занавески или услышанное, к примеру, по радио поздравление: «Желаем счастья, здоровья, успехов... » Скороговоркой, с учетом эфирного времени, всех именинников вместе, под копирку.
..Венки, оркестр и много-много гвоздик: сотни людей словно договорились прийти с жизнерадостными алыми цветами, протестующими против чудовищной несправедливости. Были и соболезнования: по утверждению Синяка, о смерти Чукарина своевременно сообщили всем областным объединениям.
«Почему же пришло лишь семь телеграмм? О неуважении к покойному не могло быть и речи!»
Мысль-недоумение настояла на вопросе Синяку, который подтвердил сообщение всем, затем, помолчав, изрек: до кого удалось дозвониться.
О чем думают взрослые на похоронах? О человеке, которого хоронят, и его прижизненной судьбе, о прожитом, вполне возможно, и о несправедливо созданном мире, о тех, кто уже покинул нас. О многих мыслях наедине можно только догадываться... Оказывается, сама жизнь, с ее непередаваемой сложностью и противоречиями, изнанка жизни, имеют одинаковое, обязательное для всех, и поэтому неизбежное, окончание.
«Если смерть — итог, тогда что же такое жизнь? — задаются многие вечным вопросом. — Бег на месте, в одну дверь зашел, в другую вышел». После смерти близкого человека многое переосмысливаешь, какое-то время по- иному воспринимается жизнь.
Встречи со смертью потрясали Веру Владимировну. Углубляясь в себя, она мысленно спрашивала у кого-то: «Кто я такая, хорошо ли знаю, что самое главное в этой жизни? Присутствие на похоронах — не только невольное осмысливание прожитого, но и всякий раз открытия... »
Глядя на Чукарина, она думала о том, что человеческая жизнь слишком коротка: вчера училась, работала вместе с наставником, благодарила, а сегодня вот хоронит его. Раньше мы слушали его, теперь он будет слушать нас. Ей везло на хороших людей, сколько доброго сделал Анатолий Николаевич (да разве только ей?). На выставке молодых художников она долго стояла у картины «Весна». Поразило обилие нежного, прозрачного света, изумрудной зелени — настоящее пробуждение природы! — на фоне... полуразрушенной кладбищенской оградки да креста, что склонился к земле.
«С этого дня (как дико!) говорить о нем можно будет только в прошедшем времени: был, помогал, работал...»
Вера Владимировна вздохнула, оставаясь наедине со своими сумрачными, похоронными мыслями.
«Всегда откликался на чужую боль. Его любили подчиненные и не жало-
478
вало начальство. Со студенческих лет запомнилось его выражение: «Зачем делать людям плохо, у нас и так зла достаточно».
Во время бессонницы ей часто вспоминаются молодость, ансамбль «Рассвет», слышатся мелодии тех лет. Они и успокаивают. Всегда, конечно, радует и Вероничка, маленькое солнышко, внучка. Скажет «бабушка», и вся усталость, плохое настроение исчезают. А первые в жизни скромные букетики подснежников, подаренные на восьмое марта (в тайне друг от друга) ребятами из соседнего цеха! Один из них, Виктор, вручил его со словами:
Голубенький, чистый Подснежник-цветок.
И сразу же предупредил — это поэт Майков. Вскоре она узнала, что «снежный цветок» символизирует нежность, чистоту, верность, о нем писали Пушкин, Блок, Есенин. Затем последовало вполне серьезное утверждение, что если внимательно прислушаться, обязательно услышишь звон колокольчиков-предвестников, живых сокровищ весны. С Виктором и букетиком подснежников она танцевала в день своей комсомольской свадьбы первый танец. О, всегда милый сердцу и памяти голубой вальс!
Посмотрев на тех, кто пришел проститься с покойным, она узнала много знакомых.
«Наступает время, когда друзья встречаются только на юбилеях, свадьбах детей да на похоронах, чтобы замечать, как постарели».
Увидев Синяка, невольно, пожалуй, скорее по привычке, насторожилась. Он и подсказал мысль о том, что честным людям трудно в жизни, в отличие от мерзавцев, которые изворачиваются, лгут, живут дольше, да и берут от жизни больше.
«Печальная закономерность: при всяком строе подлецы всегда на поверхности». Затем она снова перевела взгляд на гроб, что стоял посреди бетонной площадки двора. Анатолий Николаевич словно спал, не ведая ни об инсультах, ни о переживаниях. Да и сон, наверное, выдался приятный. О добрые, ласковые сны, обнадеживающие, согревающие душу! Жаль, редко сбываетесь, поэтому, даже видя вас, понимаешь, что это сон. И все равно, вы вспоминаетесь с благодарностью.
...Спокойное, с чувством собственного достоинства лицо Чукарина выражало удовлетворение исполненным в жизни. «А что не успел сделать, оставил другим».
Вера Владимировна почувствовала, как быстро пролетело время, с болью (в какой раз!) поняла свое бессилие перед ним. Это заставило мысленно остановиться, осознать большой разрыв между тем, чем занят в повседневной жизни, и что понимаешь, глядя на человека в гробу... Исключая друг друга своей противоположностью, они всегда рядом: жизнь и вечно таинственный мир после нее. Легко нарушая границы между жизнью и смертью, люди уходят в никуда, в безмолвную вечность пространства, растворяются вне жизни, которую представляют. В повседневном думать об этом некогда, да
и, откровенно говоря, не хочется.
«Всю жизнь спешу, стараюсь сделать все сама, даже на кухне не люблю, когда мне помогают. И вот он, итог!»
Усилием воли Кондратенко отбросила грустные мысли.
— Наконец-то она его угробила! — неожиданно раздался уверенный женский голос. — Посмотрим, кто придет хоронить ее.
...Оркестр заиграл «Похоронный марш» Шопена.
Фраза горькой обидой отозвалась в сердце («Боже, как страшно! Он не заслужил такого!»), на какое-то время Вера Владимировна замерла, боясь шевельнуться, словно это обязательно повлекло бы за собой еще что-то, обжигающее душу. Затем, слегка повернув голову, увидела двух пожилых женщин, по одежде признав в них жильцов дома.
* * *
В ритуальном зале, у гроба, первым взял слово Синяк. Он говорил о многолетней совместной работе, большом опыте и профессионализме Анатолия Николаевича, желал, чтоб земля была ему пухом, заверил присутствующих в том, что память о нем навсегда сохранится в наших сердцах... И на поминках он выступил первым, и говорил стертыми словами о том же, правда, на этот раз добавил о взаимном уважении и большой дружбе, которая длилась у них целых тридцать восемь лет. Ложь и на кладбище поедет, слово поминальное скажет, и на тризну прийдет. Современные палачи, оказывается, любят свою жертву.
Радченко сидел, словно в тумане.
А после второго выступающего Синяк пожелал сказать еще слово, предупредив заранее, что нарушает традицию, но иначе он не может. Лицо его излучало благородство.
«Хотя бы на угощении в память умершего вел себя скромно, — подумал Вадим Петрович. — Неужели не понимает, что в глазах родственников и близких выглядит лжецом?!»
— Я предлагаю выпить за Вадима Петровича, он много сделал для Анатолия Николаевича и при жизни, и на его похоронах.
«Зачем это? Совершенно ни к чему, тем более на поминках, да еще из уст актера! И вообще я против театральщины, ну и лицемер!»
Совсем недавно он узнал любопытнейший факт: оказывается, для сохранения души, недопущения притворства, перевоплощения священникам запрещается служить в храме и одновременно быть актером. Не разрешается им также жениться на актрисах. Ему было стыдно за говорящего, да и самому неловко слышать такое. Несколько раз он невольно будет возвращаться к льстивому тосту, не веря ни в его искренность, ни в добрые отношения к себе.
«Что же побудило его так сказать?!» Разные мысли невольно приходили в голову.
«Вот и спроси у Синяка, — не замедлил последовать ехидный совет. —
Чем черт не шутит! Он ведь теперь твой лучший друг!»
* * *
На следующий день он увидел в газете черную рамку, выхватив взглядом из столбика текста имя, отчество и фамилию: Анатолий Николаевич Чука- рин...
Несколько минут Радченко сидел с закрытыми глазами, словно пытаясь проникнуть в то, что никому не дано ни увидеть, ни понять, о чем даже не подозреваем в обыденном существовании. Затем, открыв глаза и вздохнув, дважды внимательно прочитал весь текст.
«Коллегия и коллектив министерства... с глубоким прискорбием сообщают о смерти участника Великой Отечественной войны, бывшего начальника Главного управления... Анатолия Николаевича Чукарина и выражают искреннее сочувствие родным и близким покойного».
Радченко давно узнавал Нинель Григорьевну на расстоянии, даже через запотевшее, в дождливую погоду — сквозь мокрое стекло. Встречи и беседы с ней, пусть и накоротке, стали неотъемлемой частью его духовных потребностей. — Друг моей тревожной души, — называл он ее. Слушая Радость, он всякий раз слушал себя, вновь и вновь переживал настоящее, возвращался в прошлое, последнее время — все чаще задумывался о будущем.
За время дружбы с ней фотоателье пережило ремонт, двух заведующих, замену вывески. Вадим Петрович выучил на память всю информацию для заказчика, от прейскуранта на услуги до объявления о том, что свадьбы обслуживаются вне очереди.
Он привык встречаться у ателье с интересным собеседником, всегда чувствовал его присутствие. Изредка, если спешил или рабочий день выдавался особенно тяжким, мог пройти мимо, зная: Радость всегда рядом.
И вдруг ее не стало... Он сразу не заметил этого, а лишь отойдя несколько шагов и почувствовав что-то неладное, остановился.
«Задумался, вот и не заметил», решил он, возвращаясь назад. Однако портрета, к глубокому огорчению, не обнаружил. Радченко дважды осмотрел витрину, не понимая, куда исчезло фото, кто и зачем это сделал. Дети, юноши, девушки, пожилые люди — все возрасты, казалось, были представлены здесь, однако собеседницы он не находил!
«Впору обратиться с просьбой к заведующему ателье, — невесело подумал он, — пусть вновь выставит многолетнюю гордость экспозиции».
«Надеюсь, обращение к нему предусматривается в устной, а не в письменной форме?» — послышался невинный на первый взгляд вопрос внут-
481
реннего «я». В других условиях раздался бы достойный ответ, сейчас его почему-то не последовало.
Рассматривая витрину в третий раз, он отметил, что некоторые портреты видел часто, два изображения — впервые. Оказывается, фотографии-то и расставлены заново! Почему-то исчез ветеран войны Трубачев («Нечего бренчать старыми наградами!» — послышалось ему), вольготно, ближе к центру разместился представитель склада. Вадим Петрович растерянно посмотрел вдоль, затем — поперек, даже по диагонали витрины, но знакомого лица не было. Исчезло! Вместо Нели на него с неприязнью взирал дряхлый старик.
— Как сюда попал, чудотворный старец?! — не выдержал он. — И на свое ли место?!
Старик спокойно смотрел поверх его головы, над крышами домов, телевизионной вышкой, куда-то в невидимую даль.
— Молод нас учить.
«Какое старикан имел право бесцеремонно занять чужое место?». Рад- ченко даже растерялся: несколько минут постояв у витрины и ощутив боль утраты, он вздохнул, представив, как дважды в день будет иметь счастье лицезреть Кощея Бессмертного.
— Придется менять маршрут.
Домой он возвращался с чувством душевной потери: на смену красоте и радости приходят морщины да седина, — решил он, вспоминая лицо старика.
Долго еще, проходя мимо ателье, он упорно искал глазами Нинель Григорьевну и, не находя ее, искренне огорчался. На витрине появлялись новые лица, наверное, тоже красивые, но Вадиму Петровичу они не нравились. По прошествии какого-то времени портреты уступали место другим, однако и на новых экспозициях он искал ее. Искал так же настойчиво, как в тот не добрый памяти вечер, когда обнаружил ее исчезновение. Искал и верил, что найдет!
И вдруг, совершенно неожиданно,
через несколько лет он действительно встретил ее. То ли явь, то ли мечта...
Да, да! Это была она, его товарищ, добрый друг и душевный собеседник. Ура-а-а!
От неожиданности Радченко остановился: конечно, он не ошибся, не мог
обознаться. То же красивое, дарящее радость лицо, та же чарующая улыбка, если
всмотреться — тот же слегка задумчивый взгляд. За время разлуки Радость
совершенно не изменилась, наоборот, стала еще прекраснее! Правда, само фото на
этот раз оказалось почему-то меньшего размера. Внимательно рассматривая его,
он понял, что это оригинал, из которого был сделан портрет. «Вот и хорошо, оригинал
всегда лучше копии».
|
О |
жданную улыбку радости встречи с другом видел лишь Вадим
Петрович. 1994-2005
Лучшие книги
- Статистика лекции
- Бюджетоутворюючі податки та їх вплив на розвиток сільсого господарства у Донецькій області - Прокопенко О.А
- История европейского права - Э. Аннерс
- Трактат по политической экономии - Жан-Батист Сей
- Глобальные проблемы современности - историко-социологический анализ - Э. А. Афонин, А. М. Бандурка, А. Ю. Мартынов. mht
- Аграрні підприємства в трансформаційних умовах державного регулювання АПК - Погуляйко М.В
- Адаптація методів нечіткого моделювання до умов функіонування Сільськогосподарських підприємств - Цювко І.В
- Атакованный за призвание - Григорий Гончарук
- Активізація бюджетнох політики у забезпеченні соціально-економічного розвитку регіонів - Девків О.І
- Адміністративно-правове забезпечення права громадян світу - Ракша Н.С
LiveInternet
-
реклама