ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ

Он не видел людей в приемной, не слышал их вопросов. В отделе коротко рассказал о беседе.

—Так что, товарищи, я выбываю из нашей команды, на меня не надейтесь.

До обеденного перерыва оставалось пять минут. Впервые за много лет Мелен- тьев не знал, чем занять рабочее время. Бежал, бежал и вдруг остановился, — подумал он. — Словно перекос патрона в патроннике при стрельбе. Минуту по­стоял, вновь посмотрел на часы. Стрелки не двигались. Он не любил, когда отставали или останавливались часы: казалось, с ними останавливается и жизнь. Не спеша собрал бумаги на столе, отложил в сторону исполненный документ. «После обеда сдам в канцелярию, — решил, — зачем ему два дня лежать в отделе. Может, сегодня еще понадобится кому-нибудь». Вспомнил «закон сохранения документов»: в природе ни одна бумага не пропадает и не исчезает, а переходит из одной папки в другую. Сейчас это выражение прозвучало сухо, издалека, не вызвало, как обычно, улыбку.

Наконец, наступил обеденный перерыв. Виталий Петрович взял плащ, шляпу, секунду помолчал.

— Надо собраться с мыслями, побыть наедине, успокоиться. И принять реше­ние, — молвил, будто сам себе. — Занавес поднят, чуда не произошло..

Сотрудники молча смотрели на него.

—Если уже с вами так, — услышал, выходя из комнаты.

О                                                                                                               _п                                     о

Он медленно шел по улице, рассматривая вывески, афиши, объявления, как бы стараясь заново, вторым прочтением понять их новейший смысл.

«Фотография». Полтора десятка лиц, словно сговорившись, в упор смотре­ли на него: молодые — радуясь жизни, пожилые — осмысливали ее. «В моло­дости смеются над другими, с годами — над собой», — подумал Мелентьев. Поразило лицо бабушки в черной кофточке, высохшие, почти детские ладошки лодочкой, в которых покоился орден Отечественной войны. Старушка задумчиво смотрела на него. «Наверное, не впервые рассматрива­ет награду, — решил Виталий Петрович. — И не первый год. Это единствен­ный орден, который в случае гибели военнослужащего передается его семье и хранится как память».

Отойдя несколько шагов от витрины, оглянулся и подумал, как бы назвал фото пожилой женщины с орденом в иссушенных ладонях: «Мать», «Жизнь» или «Герой»? Недавно у обелиска Славы он увидел старика с малышом.

— Дедуля, а кто здесь похоронен? — нарушил задумчивую тишину голосок-звоночек.

—Безымянные герои, — не сразу последовал ответ.

—А кто такие герои?

—Это те, кто погиб на фронте.

183

—А почему безымянные? Что они — без имени?

—И фамилия была у них, и имя, и отчество, дорогой Ванюша, — с болью в сердце ответил старик, — да так получилось, что ушли они в могилу не­известными солдатами и матросами, окруженцами, без вести пропавшими.

—А почему так получилось, деда? — не унимался внук.

Виталию Петровичу припомнился разговор ветеранов о самом страшном на войне.

— Плен, — негромко сказал один. — Лучше смерть, чем плен.

—Первый день войны, — ответил второй, двадцать второго июня сорок пер­вого года. — Понять, что началась жестокая война. Не в кино и песне «Если зав­тра война», не «синие» — «красные» на штабных картах, командирских столах и полевых учениях, не на территории противника, а на родной земле. Война сме­шала день и ночь, красное с черным, жизнь со смертью, изменила судьбы милли­онов и никто из них не мог еще осмыслить трагедии, последствия которой будут сказываться и через много лет. Даже сейчас. И все это в первый день войны. Мелентьев услышал 30-й сонет Шекспира в переводе Маршака:

«Когда на суд безмолвных, тайных дум Я вызываю голоса былого, — Утраты все приходят мне на ум, И старой болью я болею снова».

... Магазин «Сюрприз».

—Действительно, сюрприз, — хмыкнул Виталий Петрович. — Куда уж лучше!

«Авиа-и железнодорожные кассы».

—С вещами на выход!

«Продаются костыли (почти новые)».

— Мда-а... Не рановато ли? Благодарю, надеюсь, еще не сбит с ног.. Впрочем, разве что про запас?

Жизнь испытывает каждого, предлагая, словно на экзамене, легкий или труд­ный билет. Но почему людям, верящим в себя, имеющим собственное мнение, всякий раз попадают сложные, с несколькими неизвестными, задачи? Ведь по логике должно быть наоборот. Досадные, многократно повторяющиеся совпа­дения, некая загадочная сила или печальная, предощущаемая неизбежность, ис­торическая судьба? На собственные мысли порою трудно отвечать. В горьком раздумьи иным увидел он себя: оказался лишним, никчемным, не востребован­ным. Дожился! Как же так?! Стремился всегда быть лучше, чище, порядочней. Жил по совести и долгу, верил в светлую теорию. А вот реорганизация, ее послед­ствия — это коварная практика. Куда идешь, когда же ты поймешь жизнь?!

Жгучее чувство унизительной, незаслуженной обиды, глубокой душевной боли и вынужденной бесполезности странным образом соединялись с прочитан­ным. Мелентьев воспринимал лишь объявления и вывески, содержание которых читалось двусмысленно, противоречиво, оскорбительно для него и его тяжелого состояния, в котором он находился. Он ощущал внутреннюю силу, способную многое сделать, постоянную готовность и потребность работы, и сейчас чувство-

184

вал себя специалистом, личностью. Однако обстоятельства.. Кто и что только не скрывается под привычным на первый взгляд понятием? Этой совокупностью конкретных условий, событий, фактов, обстановки, сопутствующих чему-либо. Даже классическая грамматика не обходится без них: обстоятельства причины, места, времени, цели и образа действий. Благоприятные, выгодные, правдивые, по чьему-то злому желанию — невидимым поединком или волнами подземных толчков.. Такого рода обстоятельства порождаются холодным, расчетливым ми­ром реальной действительности. Мстительная, безжалостная практика, вопреки здравому смыслу, обратным ходом спокойно заменяет плюс на минус, лучшее — изрядно поношенным, устарелым, зато удобным для себя. Новый — старый как мир, прищурясь, вечный вопрос: вам в какую сторону, по течению или против, по голой правде жить все еще мечтаете или хотите благоразумно выживать? У каж­дого свой внутренний мир, свое представление о добре и зле, совести и чести.

Днями он увидел гороскоп на свой день рождения. Мало веря, однако и не от­рицая полностью астрологию, пожалуй, заранее настроенный против нее, Вита­лий Петрович внимательно прочитал всю страницу мелко набранного текста. Понравилось заглавие — «День терпеливой практики». По мере ознакомления, недоверие к содержанию сменялись удивлением, настоящим интересом, вопре­ки первоначальному мнению — согласием со многим. Оказывается, родившиеся в этот день сильны, энергичны, достигают поставленной цели, умеют заявлять о се­бе. Настроенные весьма критически, они считают практику залогом успеха, верят в логику и ценят ее. Могут быть доверчивыми, романтиками, представлять действительность идеальной, однако не порывают связей с практикой, учат других, если не наставлениями, то примером. Требовательность с их стороны не нравится близким и подчиненным. Эта фраза породила у него естественный вопрос: «Инте­ресно, у кого вообще взыскательность вызывает симпатию или восхищение?» Их поведение может быть своевольным, не всегда постигаемым разумом. Мелен- тьев задумался. Высказывание о том, что рожденные в этот день — натуры слож­ные, трудные для понимания, прочитал дважды. Подобное слышал от недругов.

В личной жизни люди, родившиеся в этот день, — с напряженным интересом прочитывал он, — ни за что не отступают от намеченного, добиваясь его исполне­ния. В домашних условиях это создает неровные отношения из-за требования правильного выполнения ежедневных дел. Неизбежные трения, особенно после совместно прожитого десятилетия, порождаются разными воспитанием, отно­шением к повседневным обязанностям и самой жизни И здесь, как и на работе, он придерживался своих взглядов и убеждений. Рожденные в этот день обладают хорошим чувством юмора, однако окружающим он не всегда понятен. Гороскоп советовал быть осторожным в насмешливом отношении к знакомым, тем более, в изложении своих отрицательных мнений. Пришлось согласиться и с тем, что ед­кая критика помогает наживать врагов. Мысль же о том, что даже злопыхатели признают старательность выполнения ими работы, заслужила одобрение. Внима­тельно читая текст, он задумывался над каждой фразой, многое сравнивал, видел прошлое и настоящее. К большому сожалению, далеко не все из прочитанного оказывалось в его пользу. И это он хорошо понимал, равно как и то, что изменить себя никогда не сможет. Считал свои поступки правильными, они отвечали кон-

кретным условиям и требованиям морали. В трудные минуты взрослой жизни, как и сейчас, размышляя над гороскопом, ему слышался давно знакомый и вся­кий раз по-новому звучащий, яростный, непримиримый спор, словесная дуэль со­вести, чести и достоинства с должностью, карьерой, материальным благосостоя­нием. Разумеется, каждый участник вековечного поединка, не представляя, как можно жить иначе, горячился, многочисленными примерами опровергал морального конкурента. Виталий Петрович, чувствуя свою правоту, уверенный в ней, не задумываясь над возможными малоутешительными последствиями, всякий раз поступал по совести. И как бы трудно ни было затем, никогда не жалел об этом.

.«Школа современных бальных танцев».

— Дотанцевался!

«Каждый может выиграть от 50 до 10 000 рублей».

—Уже выиграл, спасибо!

«Требуются дворник, завхоз, машинистка». Дважды прочитал объявление, ста­раясь вникнуть в его смысл.

Отдельные фразы, отрывочные мысли, воспоминания отвлекали его от главно­го: что делать?

«Взять себя в руки, трезво оценить положение, сделать разумный выбор», — приказал он себе. — «В присутствии философа трагедия невозможна», — подска­зала память любимый с молодости афоризм. «Не спеши — жизнь стоит этого!» — вспомнил лозунг, увиденный на одном из перекрестков райцентра. У всех людей бывают трудности и неприятности. Большие и малые, случайные и закономер­ные. Спроси сейчас у прохожего — все ли хорошо у него? Дома, на работе, в лич­ной жизни? Всем ли доволен сам, и все ли довольны им?!

Соглашаться или нет? Если нет, значит, — искать работу. Раньше об этом не думал, надеялся на здравый смысл. Не хочется верить плохому, мечтами, на­деждами на лучшее живет человек. Он понимал, что объединение неизбежно. Мысль же об уходе до его начала казалась бегством с поля боя. Кроме того, Мелентьев не любил переходить с места на место, со временем не только вни­кал в работу, но и чувствовал себя неотделимым от нее. Понимал, будет ох как нелегко расстаться со всем, к чему привык, чем жил: со своей беспокойной, не всегда благодарной должностью, с сотрудниками отдела и главка — многие сейчас оказались по-своему дороги ему, — с тем, что планировал сделать, а теперь не сможет. Не хотелось менять район, транспорт, даже улицу, на ко­торой, оказывается, каждое дерево, здание и любая вывеска стали хорошо зна­комыми, близкими.

Виталий Петрович знал, при поисках работы предстоят знакомства, беседы с неизвестными людьми, которые будут рассматривать, изучать его, поддерживая разговор, говорить одно, а думать другое. Возможны рассуждения вслух: на эту ра­боту вы не пойдете, эта вам не подходит, это место занято. Или же: «Зайдите, позвоните на той неделе», «Оставьте анкету, укажите, пожалуйста, служебный и домашний телефоны...»

За всем этим последует томительное ожидание, результаты которого, как пра­вило, можно предвидеть.

186

Мелентьев предугадывал, что будет чувствовать себя неловко, объясняя поиски работы сокращением. «Конечно, это звучит неубедительно», — думал он. В беседе же с ним внешне будут соглашаться, поддерживать, понимающе кивать головой.

Гуманитарию найти подходящую работу практически невозможно. Впервые с этой проблемой он столкнулся вскоре после демобилизации.

—  Что вы умеете делать? — спросил на собеседовании будущий начальник. — Конкретно.

Виталий Петрович даже растерялся. Обучать, воспитывать солдат, организа­ция службы, работа с документами, — мелькало в сознании. — Мало, неубеди­тельно для тех, кто не служил в армии.

Через много лет подобное затруднение он испытал в Доме быта, сдавая брю- кии в ремонт. Исполнение заказа через неделю явно не устраивало его. Он прошел в цех, попросил прощения за нарушение правил и сказал, что только вчера заме­тил светящееся колено. Как-то неудобно ехать в командировку, — смущенно объяснил он. — Жена говорит, нужна только машинная штопка, а билет уже в кармане. Пожалуйста, сделайте одолжение, — обратился он к женщине сред­них лет. — Прошу вас.

Когда через два часа Мелентьев получал брюки, старшая, поблагодарив за цве­ты, спросила у него, кто он по профессии.

—  Я думаю, вы журналист, Раиса Владленовна говорит, что военный, или быв­ший военнослужащий, а Вера Ивановна считает вас преподавателем.

Как и много лет назад, он почувствовал затруднение с ответом.

—  Каждая из вас по-своему права. В молодости действительно был военным: окончил пограничное училище, служил, имею воинское звание. По специальнос­ти я учитель истории средней школы, однако ни одного дня в школе не работал. История простит мне, что я не историк, — грустно пошутил он.

Женщины внимательно слушали.

—  Если составление всевозможных справок, информаций, написание ответов и отчетов условно можно считать журналистикой, то я немного и журналист, — закончил он с улыбкой. Однако ему было совсем не весело.

—  И все же, что вы конкретно умеете делать?

Виталий Петрович помолчал.

—  Мне трудно ответить, — чистосердечно признался он. — Перед вами лежат ножницы, которыми вы работаете много лет. За это время вы научились опреде­ленной профессии, стали хорошими специалистами кроя и шитья. К сожалению, так получилось в жизни, — продолжал он, — моя работа вначале была связана с армией, затем — со всевозможными документами. Впрочем, и это надо, — слов­но успокаивая, оправдывая себя, возможно, извиняясь перед женщинами или внутренним «я», рассуждал мужчина. — До революции в России было сословие государственных служащих, канцелярских работников. Их называли чиновника­ми. Очевидно, к ним принадлежу и я.

—  Где вы работаете сейчас?

Он ответил.

—  Теперь нам понятно. Спасибо за беседу, заходите к нам.

—  Это вам большое спасибо!

187

Сейчас ему казалось, вопрос «Что вы умеете делать?» преследует его все годы после демобилизации.

Мелентьев почему-то представил, как расскажет о реорганизации, к примеру, Тоне. Она внимательно выслушает, куда-то позвонит, спросит, посоветуется, за­тем будет еще звонить, просить помочь Виталию. Очень все это неприятно, даже унизительно, хотя с Тоней он работал еще в комсомоле, сразу после демобилиза­ции. Затем дороги их разошлись, а через пять лет они встретились в министерстве: двенадцать лет работали вместе и снова расстались. Непоседливый характер ока­зался у Виталия. В министерстве ему предложили повышение — хорошую престижную должность. Уже был подписан приказ о назначении. Он спокойно выслушал его, поблагодарил заведующего отделом и., попросился на практичес­кую работу. Многие тогда не поняли его, удивлялись, что заставило поступить так. Иные усматривали в этом какую-то скрытую корысть, осуждали.

—А может, я действительно такой плохой? — машинально рассматривая вы­вески, вдруг подумал Мелентьев. — От неожиданно нахлынувшего чувства несу­ществующей вины, неполноценности он растерялся, почувствовал себя одиноким и беспомощным, никому не нужным. Но тут же рассердился на себя: что это я поддался слабости!

В минуты грустных раздумий он несколько раз возвращался к одному и тому же вопросу: а надо ли работать так, как он? Добиваться большего, стремиться к лучшему, доказывать, спорить, переживать.

Виталий Петрович понимал, видел, что сотрудники относятся к делу по-разно­му. Иной на работе всегда, словно философ, спокоен, со всеми соглашается, никогда не спешит. Да и куда спешить, зачем? Тише едешь, дальше будешь, где на меня ся­дешь, там и слезешь. Бьются, бьются над ним — ни на учебу послать, ни выдвинуть — затем махнут рукой — не переделаешь! Не дают ему ни ответственных поруче­ний, ни срочных, «на вчера», заданий. Все равно не выполнит, а если и сделает, то плохо, зря время потеряешь. Нет у созерцателя ошибок и недостатков в работе, не говорят о нем на совещаниях, не вспоминают в приказах, докладах

Так спокойно, без недругов и завистников, проводит время на работе, мудрец от жизни, кандидат в долгожители. Никого не трогает, и его никто не беспокоит. Вовремя приходит и уходит с работы, в отпуск Первым получает аванс и зарпла­ту. Всем доволен, все у него хорошо. Зачем стремиться выше, к лучшему? Не же­лая портить нервы, возможно, чтобы не выносить сор из избы, им тоже становят­ся довольны, привыкают.

«Не знаю, кто же выигрывает в итоге, — возмущался Мелентьев. — Но я не могу следовать подобному примеру».

Несколько месяцев тому на совещании сосед, психолог, предложил ему тест — шесть квадратов с линиями и точками внутри.

— Нарисуйте какие хотите геометрические фигуры, но заполните каждый из квадратов.

Виталий Петрович дважды переспрашивал, что именно надо, пока не услышал: рисуйте любое, что нравится, не нравится, только не оставляйте квадраты пусты­ми. В ответ на невысокую оценку своих художественных способностей послыша­лось: здесь это не имеет значения.

188

Подумав немного, взялся за работу ради интереса. В первом квадрате оказа­лась звезда, волнообразную линию во втором превратил в раскрытую книгу, в тре­тий поместил розу, в следующий — парусный корабль с тщательно очерченным основанием, затем — юношу и девушку, имея в виду молодость, и в последнем квадрате — мальчика и девочку, солнце над ними.

—Многовато получилось, — заметил сосед, — осложняет чтение.

Несколько минут он внимательно смотрел на листок, затем начал пояснять на­рисованное. Оказывается, каждый квадрат, имея свое наименование, характеризо­вал того, кто его заполнил. Личное, служебное, сокровенное, вплоть до интимного.

Объяснения по рисункам черт характера, поведения, прожитого Мелентьев услышал общие, но, самое удивительное, — верные! Перед его глазами прошло начало, становление жизни, зрелость — от военного училища и до сегодняшне­го дня. Странно. Незнакомый человек рассказывал ему о нем. Словно перелис­тывал записи последних трех десятков лет, сделанные жизнью. Говорил о на­иболее важном, обобщал, делал выводы. Иногда Виталий Петрович поправлял его, уточнял сказанное. Он весь сжался, что-то внутренне доказывал, испыты­вал горечь, боль, изредка — радость. После некоторых фраз хотелось плакать, соглашаться, порою — исповедаться. Слова психолога напомнили ему юриди­ческую консультацию, где люди откровенно рассказывают обо всем. Больше — о трудностях, неудачах, обидах. Здесь и отдельные клетушки-кабинки с беседой вполголоса, и напряженная тишина, и сотрудники, готовые выслу­шать, понять, объяснить.

—Ну как, что вы на это скажете? — последовал вопрос в конце разбора. — Незаслуженно, жестоко?

— Все слишком откровенно и неожиданно, — искренне удивился Мелентьев. Наверное, впервые в жизни он посмотрел на себя со стороны, вот так сухо, бес­страстно, как на своеобразном вскрытии. Удивление рассказом о личной жизни сменилось подавленностью. И не только потому, что Мелентьев услышал о прожитом от незнакомого человека. Говорил он, словно компостировал билеты: нажал ручку — и появились отверстия. Еще одна узкая полоска в руках — вновь сомкнулись металлические челюсти. И так шесть раз. Потом еще долго Виталий Петрович находился под непосредственным впечатлением разговора, который невольно продолжался дома, с товарищами, даже во сне. Вспоминал, переживал заново, думал. Нескольких минут негромкой беседы оказалось достаточно для подведения итогов жизни. Пусть не всех, но, безусловно, основных.

Может, он жалел о разговоре? Нет! Предъявлял претензии к соседу? Наоборот, расставаясь, поблагодарил его.

И вот сейчас, во время короткого обеденного перерыва, когда надо было решить абсолютно конкретный вопрос — о новой должности, воспоминания, казалось бы, совершенно ненужные, овладели им. Память... Человек родом из памяти. Ему всегда есть, что вспомнить, о чем рассказать себе и людям. Упря­мая, несговорчивая память из приятного собеседника превращается в неподкуп­ного строгого экзаменатора.

Вчера во сне разгребал руками кучу битого стекла. Какая-то злая, неумолимая сила двигала разноцветные осколки с переливами, зловещим блеском, острыми,

189

режущими краями. Холодно мерцая, с тупым безразличием, тысячи бликов рас­сматривали Виталия Петровича. И вдруг, совершенно неожиданно, в гробовой тишине раздался оглушительный дьявольский хохот.

—  Пророческий сон в руку. Что делать?!

...«Букинист», — дважды прочитал он очередную вывеску магазина.

Наум Зиновьевич, университетский товарищ, рассказывал об увлечении свое­го сына старыми книгами, регулярном посещении «Букиниста». «А мой Андрю- ша, его ровесник, — с горечью подумал отец, — не знает авторов домашней библиотеки, за свои двадцать лет не купил ни одной книги. Зато курит, считает се­бя знатоком марочных вин, парфюмерии.»

—   Надо разбираться и в творчестве Шекспира, и в коньяке, напитке ангелов, — рассуждал недавно Андрей за обедом. — Даже в домашней водке. На­до уметь широко жить.

Выражение «домашняя водка» Мелентьев услышал впервые. «Странное назва­ние», — подумалось ему.

—Домашняя водка — это что, гибрид «Спотыкача» и «Зубровки»?

—  В культурных и благополучных семьях так называют самогон. И вполне ло­гично: домашняя колбаса, домашние соления, домашняя водка, — последовал вы­зывающий ответ.

—  С такими глубокими специальными знаниями из тебя выйдет неплохой, с прекрасным синим носом, лекарь-похметолог.

Сын не остался в долгу.

—  «Не учите меня жить, лучше помогите материально», — говорят у нас на курсе. Не волнуйся за меня, алконавтом не стану.

—  Ты, Андрей, к сожалению, не выдержал испытание сытостью, — рассердил­ся Мелентьев-старший. — Конечно, он другим мечтал видеть взрослого сына. Мечтал задолго до его рождения.

В день окончания десятого класса он подарил ему книгу с такой надписью: «Мы давно мечтаем о том, Андрей, чтобы в твоем будущем труд обязательно соче­тался с разумом, поиск — с оптимизмом, удовлетворение от работы — со счастьем. Мы верим, надеемся, напутствуем, благословляем тебя именно на такое будущее».

«Сын вырос эгоистом. Это уже факт, — считал отец. — Родители хотели, чтобы ребенку всегда и во всем было лучше, мягче, удобней: сытно накормить, красиво одеть, никто не должен обижать Андрюшу. Культ сына начался еще с пеленок, пожалуй, его занесли вечные «Гуси-гуси».

—Гуси-гуси!

—  Га-га-га!

—  Есть хотите?

—Да-да-да!

—Так летите.

—А куда?

—К Андрюшеньке, нашему сыночку дорогому.

Часто дедушка и Виталий Петрович вставали ночью, прислушивались, ровно ли дышит их внук и сын. Не думали, конечно, над тем, оценит ли он это когда- нибудь. И оценил.

—Как ты смотришь, папа, если я на пятидесятилетие подброшу тебе внука? — недавно спросил, улыбаясь, Андрей.

—Умнее ты не мог ничего придумать?

Андрей самодовольно рассмеялся.

—А что? Лучшего подарка и не изобрести: будешь, папахен, пасти внука. Задача родителей — довести детей до пенсии, а внуков — до института.

После короткой паузы последовал задумчивый ответ:

—К сожалению, я не смог правильно воспитать тебя, сына своего, а уж внука — тем более. Воспитывайте его вы, молодые.

Андрей смутился наконец.

—Это я пошутил, папа.

—А я серьезно, Андрюша.

Очень горький осадок оставила шутка сына на душе у отца.

«Наверное, — продолжись его размышления, — во многом оказался повинен и Добрый Волшебник. Вначале он дарил сыну игрушки в дни рождения, на праздни­ки, по субботам и воскресеньям, затем — и в будние дни. Трижды Андрюша грозил­ся поймать Волшебника за руку, когдаон прячет подарок под подушку, но всякий раз засыпал, едва прикоснувшись к ней. С наступающим Новым годом, затем и с окончанием второй четверти Андрюшу регулярно поздравляли Дед Мороз и Снегурочка. Открытки с поздравлениями подписывали Игрушки, Утренняя физза­рядка, Лыжи, Санки, даже Холодная Вода и Рыбий Жир. Если жена говорила, что Добрый Волшебник, вождь племени Розовое Ушко, команда «Дежурные генералы, ко мне» — все это несерьезно, баловство, в разговор сразу же вступал дедушка, ее отец.

— А когда же пожалеть ребенка? Матери в войну пеленки на груди сушили... Пока маленький, пусть и почувствует ласку. Вырастет — уж не побалуешь.

Андрюшка подрастал — и все было вроде благополучно. Лето сын проводил в пионерских лагерях. Виталий Петрович как сейчас видел его барабанщиком, идущим рядом со знаменем, в конкурсе на военно-патриотическую песню, кото­рую готовил каждый из шести отрядов ко «Дню родителей». Андрюшин отряд назывался «Суворовец», пели они о винтовке и сабле, что в годы гражданской вой­ны сопровождали автора партизанской тропой с юга до Урала. Отец хорошо помнил слова и мотив этой песни по своему довоенному детству.

Из пионерских лагерей сын привозил грамоты за первое место в отрядной спартакиаде, за второе место по пионерболу, в беге на дистанцию тридцать мет­ров в спартакиаде первой смены среди мальчиков старшей группы. Были грамо­ты и позже, но Виталию Петровичу запомнились именно эти.

К грамотам добавлялись книги, которыми Мелентьев Андрей награждался за отличные успехи в учебе и примерное поведение со второго по четвертый клас­сы. Со временем эти книги с интересом прочитала Олечка.

В школьные годы библиотека сына обязательно пополнялась в дни его рожде­ния, накануне Нового года, Дня Советской Армии, Дня Победы и других знаме­нательных дат. Каждая книга, конечно, имела дарственную надпись: поздравляя Андрюшу с праздником или переходом в следующий класс, отец желал ему здоровья, упорства в достижении цели, успехов в жизни, советовал учиться чест­ности, мужеству, любви к Родине у героев произведений.

«Если обстоятельства навяжут тебе бой, — напутствовал Мелентьев-старший сына-восьмиклассника на форзаце «Книги будущих командиров», — принимай его, Андрей, мужественно, с достоинством и уверенностью в победе правого дела. История не повторяется — человечество склонно к повторению собственных ошибок».

В студенческие годы дарственные надписи на книгах призывали Андрея идти по жизни честно, с достоинством, только преодоление трудностей доставляет ис­тинную радость победы!

—Ты уже взрослый, — напутствовал отец сына, — по-взрослому и веди себя: трудись, думай, не спеши, снова работай и вновь размышляй. Ты должен стать на­стоящим врачом! Читай: книги учат жить. Люби спорт, музыку, цени истинных друзей — они всегда помогут.

Недавно отец внимательно прочитал запись в старом блокноте, сделанную че­рез два года после рождения сына.

«Андрюше:

—  Спорт

—  Книги

—  Музыка

—Английский

—  Театры, музеи

—  Живопись

—  Стихотворения

—  Филателия

—  Стенография».

И подумал: наверное, на первое место надо было поставить доброту, человеч­ность, уважение к старшим, самостоятельность. Чрезмерная забота о сыне сослужила ему медвежью услугу. Оказывается, мало дарственных надписей и напутственных слов. Недостаточно и личного примера. И еще на один трудный вопрос предстоит ответить ему. Почему в обеспеченных семьях не всегда вырас­тают справедливые, добрые, заботливые дети? Тем более, по отношению к роди­телям. Стоит ли во многом отказывать себе, чтобы отпрыски с пеленок ни в чем не испытывали недостатка? Выходит, бедность и требовательность, сама реальная жизнь лучше воспитывают ребенка, чем отсутствие нужды и родительская слепо­та. Всегда ли оправдываются наши близорукость, вековечные мечты о том, что ча­до вырастет благоразумным, все научится делать само, все поймет, все оценит? И, конечно же, воздаст сторицею.

Но ведь и к Олечке прилетали гуси, и был Добрый Волшебник. Были и «манная каша, защищайсь!», львиная и муравьиные ложки супа на первенстве мира и его окрестностей. Даже самое авторитетное для недавно еще малолетне­го сына выражение «Что мы, девчонки, что ли?» было заменено более современ­ным «Что мы, мальчишки-шалунишки, что ли?!» Смена караула произошла и в чутком мире игрушек: храбрые оловянные солдатики — олицетворение му­жества и воинского долга — сдали вахту очаровательным куклам.

Виталий Петрович не представлял, что появление дочери настолько изменит внутренне его жизнь, обернется такими волнениями и заботами. С первых же

ей незаметно отодвинув десятилетнего Андрюшу, дочь стала главной в семье: сначала своей беззащитностью — маленькое, тепленькое зернышко жизни, затем привязанностью, любовью к ней. Дочь помогла отцу многое увидеть по-новому, заново понять давно известное, даже забытое. Вместе с Олечкой он вновь знако­мился с Красной Шапочкой, Колобком и Пифом, хорошим и плохим, добрым и злым вокруг нас. Виталий Петрович говорил близким, что с появлением дочери помолодел на десять лет, вернулся ко времени рождения сына: те же заботы и проблемы, вокруг стало много света. Но вот моральная отдача неизмеримо большая. Растет дочка доброй, работящей, самостоятельной. А ведь, кажется, оди­наково относились и к ней, и к Андрюше.

И снова его голову заполнили воспоминания о сыне. Вопреки воле и желанию.

В прошлом году Андрей согласился записаться в секцию тяжелой атлетики. Мелентьев нашел своего тренера, заслуженного мастера спорта СССР и заслу­женного тренера СССР Попова. Оказывается, тот помнил его, был рад встрече. Георгий Владимирович поставил одно условие — регулярное посещение занятий. Затем спросил с улыбкой:

—  Надеюсь, сын не ездит в командировки, как его отец?

—  Нет, студент стационара.

Через три месяца Андрей заявил, что скоро сессия, штанга оказалась тяжелее, чем он думал, и вообще у него нет свободного времени.

—  Это на стационаре-то? Ежедневно раньше двенадцати ночи не приходишь, дурью маешься и жалуешься на отсутствие времени? Каждый вечер десятки звонков домой, успевай только отвечать девушкам на один и тот же вопрос: «Когда придет Андрюша?», «Скажите, пожалуйста, когда будет Андрюша?» — «Трудно сказать», — откровенно говорю им. Впору представляться: «Дневальный по телефону». А где бы ты нашел время на заставе или совмещая работу с учебой?! Вспомнил Виктора, школьного товарища, который учился одновременно в вось­мом классе дневной и девятом — вечерней школы. В новом учебном году он пошел уже в десятый класс. Старший товарищ Виталия Петровича, Арнольд Григорьевич, ежегодно сдавая экзамены за два курса, окончил университет в течение трех лет.

Сын молчал.

—  А снаряд действительно увесистый, — согласился отец, с радостью вспоми­ная время, когда сам занимался тяжелой атлетикой.

И все же вскоре пришлось пойти к Георгию Владимировичу, извиниться за сына, который оставил секцию.

Как-то Виталий Петрович прочитал в приложении к «Вечерке» объявление о продаже стокилограммовой малогабаритной тренировочной штанги. Подумал, а что если купить. Будут заниматься вместе с Андреем.

—   Поезжай, сын, — предложил ему, — привези штангу домой. Деньги даю сейчас.

—  Так она же тяжелая, папа.

—Даю и на такси.

—  Туда и назад?

—Туда на автобусе, обратно — на такси.

193

—Нет, на такси в обе стороны.

—Ты это серьезно, Андрей?

—  Вполне.

На том и разошлись. Впрочем, в какой уже раз! Он внимательно посмотрел на Андрея, словно впервые увидел его. Когда же, когда потерян контакт с сыном, которого и сейчас любил, но уже не солнечным чувством родителя к беззащит­ному младенцу? Тогда, совмещая стирку пеленок с пением молодежных и стро­евых песен, вызывая этим искреннее удивление хозяев дома, у которых снимали комнату, Виталий тревожился об одном — только бы не заболел Андрюша! На вопрос хозяина,, сколько хочет иметь детей, уверенно отвечал — трое сыно­вей, остальные — девчонки. Сейчас это была иная, осознанная любовь, в которой чувства уступили место пониманию ответственности за поведение и поступки взрослого сына и одновременно бессилию отца, обиде на него, боязни за его будущее. Хорошо зная, что учитель не должен обижаться на своих учеников, он все равно многое не одобрял и не прощал Андрею. И себе тоже. Упустил... Где-то, оказывается, столько просмотрел!

Недавно Мелентьев приобрел пудовую гирю.

—Миниатюрна, элегантна, незаменима для студентов, гарантирует фигуру Аполлона,, — представил ее сыну. — Детский вес — шестнадцать килограммов.

—  Коричневого цвета, — с улыбкой продолжал Андрей, — в тон мебели.

—  Гиря украшает любой интерьер, — уверенно заявилВиталий Петрович, пригла­шая сына на соревнование. — После упражнений с гирей и штангой чувствуешь себя настоящим мужчиной Тебе как будущему медику надо не только знать, но и прочув­ствовать слова великого физиолога Ивана Петровича Павлова о мышечной радости.

Андрей несколько дней подходил к гире, выжимал ее, но вскоре остыл. Тогда отец применил далеко не педагогический метод: когда сын обращался к нему за традиционным «рубчиком», он молча кивал в сторону гири. После долгих и жар­ких споров была выработана и соответствующая такса: для того, чтобы получить рубль, надо каждой рукой выжать гирю. двадцать пять раз.

Вначале сын возмущался, называл это насилием, экономическим диктатом, да­же нарушением прав человека.

—  Чтобы заработать две копейки, молодой, красивый студент вынужден под­нимать шестнадцать килограммов, а родной отец безразлично взирает на его тяжкие муки и несносные физические страдания.

—  Честные, трудовые деньги всегда тяжелые, — следовал философский ответ. — Чужое, сомнительной чистоты богатство не греет, бедность дружит с настой­чивостью, мечтой, роскошь — с пресыщением.

Вскоре, однако, разговоры на экономические темы уступили место диалогам такого приблизительно содержания:

—  Мистер Крез, рубчик есть?

—  Найдется, товарищ Аполлон. Тяжелая атлетика должна стать первой любо­вью настоящего мужчины!

—Прошу зафиксировать установление нового мирового рекорда.

—  С удовольствием. Напоминаю, корпус держать ровно, подбородок слегка опущен, ноги не сгибать. Мужчину красят ум, воля, духовная и физическая сила.

194

В понедельник Мелентьев был на приеме у хирурга. Тот окинул его суровым взглядом, сухо ответил: «Здравствуйте», молча осмотрел жировик под мышкой.

«Наверное, таким и должен быть настоящий хирург — решил пациент, — худощав, волевое лицо, немногословен. А каким будет мой Андрей?»

—Скажите, пожалуйста, Владимир Яковлевич, хирургом трудно работать?

—  Хотите менять профессию?

—  Мне уже поздновато, — улыбнулся Мелентьев. — Сын у меня на пятом кур­се мединститута, собирается стать хирургом.

—Пусть сын и думает, свой путь в жизни каждый должен выбирать самостоя­тельно, — врач сжал, словно клещами, наполненный гноем жировик и спросил — Больно?

—  Терпимо.

—  Жировик надо просто выдавить.

Он ничего не ответил: повернув голову в сторону доктора, с интересом, превоз­могая боль, наблюдал за работой его крепких пальцев.

—А почему ваш пятикурсник, завтрашний хирург, не сделал этого?

—  Он сейчас в колхозе. — Неожиданно для себя Мелентьев добавил:

—  Регулярно звонит домой.

—  Интересуется здоровьем родителей?

—  Нет, просит выслать деньги. Желательно телеграфом. — Отец хотел сказать, что на прошлой неделе сын не поздравил его с днем рождения, но постыдился.

—  Не высылайте денег. Живут там студенты в нормальных условиях, едят здо­ровую пищу, не перегружают себя, да и труд их оплачивается. Деньги надо зара­батывать!

—  Я тоже так думаю.

... Недавно Наум Зиновьевич пригласил их с женой на свадьбу сына. Сережу они знали со дня рождения.

—  Посмотрите, поучитесь, — сказал с доброжелательной улыбкой давний друг. — Может, пригодится.

За свою жизнь Мелентьев был на нескольких свадьбах, однако эта оставила особенно много впечатлений. Серьезные, озабоченные лица родителей жениха и невесты, искренние пожелания родственников, чтобы молодые уважали друг друга, жили в мире и согласии, были счастливы. Когда восьмидесятилетней бабушке невесты дали слово, она подняла фужер, минуту помолчала и. заплака­ла. «Самый короткий и самый яркий тост», — отметил Виталий Петрович.

Запомнился вальс, который танцевал жених с невестой. Сколько нежности, заботы и тихой грусти было в нем! Они танцевали молча, торжественно, не заме­чая никого вокруг.

—О вальсах можно писать сочинения, трактаты, — подумал тогда Мелентьев, вспомнив стихотворение Бориса Пастернака «Вальс со слезой».

А что мог сказать о вальсе он? Сама жизнь — своеобразное приглашение на танец. В молодости очаровательный и волнующий вальс — это подарок, радость жизни, раздумья ветеранов вальс — ее итог. Плавный, бесконечно до­рогой и милый, романтический вальс, музыкальный памятник влюбленным, страстная повесть о красоте и ценности жизни. Поэтический, оркестра духового

вальс, любимец девятнадцатого и двадцатого веков, всегда прекрасен. Лучше валь­са может быть только вальс! Медленные, с годами — немного грустные, вчера — близкие, сегодня — далекие, словно старинные романсы, вальсы-воспоминанья и философские раздумья о будущем, его глубине и бесконечности. Один и тот же вальс всегда разный, словно река, в которую нельзя войти дважды: каждая его ме­лодия — радость, каждая встреча с вальсом — праздник. Многие вальсы стали яр­кими страницами истории Родины, личной жизни миллионов людей. Вальсы зна­комства и расставания, задумчивые, времен года, вальсы-фантазии, шуточные и сентиментальные... Идущие сквозь года школьный, студенческий, довоенный, солдатский, офицерский, «Севастопольский вальс», который помнят все моряки, вальсы из кинофильмов и опер, даже «Вальс о вальсе»! Любимый вальс, вечер валь­са — это наши молодость, мечты и наша судьба. А кто из старшего поколения (только ли старшего?) не знает романс-вальс «Очи черные» или песни-вальсы «Синий платочек», «Раскинулось море широко»? Всю Отечественную войну вальс был рядом, на передовой. «На сопках Маньчжурии», «В лесу прифронтовом» и «Майский вальс» сорок пятого, года окончания войны. Его помнят Вена, Альпы и Дунай. Как и песня, его величество вальс бессмертен. Вальс — это навсегда!

Часто задумчивый вальс. Плавно, нежно скользит разбуженная память, боясь оборвать нить прошлого.

И пылкой юности далекой, И вальс — о прожитом раздумья ...

-Ф-                                                                                                              -Ф-

Вторгаясь в устоявшееся прошлое, чуткая память размывает время. Нет запретного для памяти, многое дозволено ей. Человеку кажется, прожитое давно забыто, сгорело, скрылось за перевалами незапамятных лет. Но пепел оказался горячим! «Мы берем из прошлого огонь, а не пепел», — с благодарнос­тью вспоминается Жан Жорес. Все возвращает признательная память: забытое, недосказанное, голос, слово, даже взгляд. Переходя из прошлого в настоящее, память перевоплощается, сопереживает, требует равноправия.

Мелентьев любил смотреть на танцующих. Танцы делают людей моложе, чище, добрее. Многие танцуют плавно, легко, с достоинством. Хочется пожелать, чтобы так и жизнь прожили. Молодость танцует весело, с увлечением, без забот — таким представляет будущее. Танцуют тело, руки, лицо, даже глаза. Ты молод, пока танцуешь. В зрелом возрасте танцуют медленно, осторожно, вроде по жиз­ни идут. Умудренные опытом не спешат. Изредка пожилой человек, забыв о го­дах, хочет догнать цветущую молодость. Вот же она, дивная, рядом! Улыбается, дразнит, зовет. Танцует упорно, даже ожесточенно, затем — отчаянно. Танец — надежда, мечта, танец — протест. Какой человек в жизни, такой он и в танце. Если, танцуя, человек смотрит под ноги, не беспокойте его, он в прошлом. Задумался, вспоминает, грустит.

—О чем? — спросил Виталий Петрович сам у себя.

— О молчаливой памяти и полузабытом прошлом. Люди, на время возвраща­ясь в прожитое, по-новому видят, понимают его. Часто — благодарят.

В танцах много невысказанного, не всегда понятного самим танцующим. Кто спешит, суетится в танце, кто — отдыхает, иной словно дрова рубит — ух!-ух! Танцуют наивно, с манящей надеждой, радостью и любовью, кто-то — нехотя, ус­тало. Намаялся. Не поймешь, в танцах или в жизни.

4

После демобилизации Мелентьев составил для себя «Правила жизни» из соро­ка пунктов, затем «Программу-минимум»: окончить университет, аспирантуру, овладеть иностранным, стенографией, основами радио, заниматься спортом, на­учиться печатать на машинке, фотографировать, водить машину, играть на аккор­деоне, красиво танцевать. И, конечно же, много читать. Начитаться досыта. Центральные, республиканские газеты и журналы, отечественная, зарубежная классика, современная литература, поэзия. Музыка, искусство! Завел блокноты для специальных записей, называл их по-разному: «Прочитать», «Сделать!», «Узел­ки на память», «Что там еще осталось?!», «Великие люди». В те годы интересовал­ся жизнью выдающихся ученых, писателей, общественных деятелей разных эпох и народов, хотел найти общее, закономерное в их характере, поступках. Тему дис­сертации, над которой мечтал работать, вначале назвал «Образ революционера», затем «Человек создан для того, чтобы побеждать». Сделал много выписок, собрал вырезки, брошюры, разнообразный материал. Частью задуманного стала диплом­ная, которая экспонировалась среди лучших работ курса. На ее основе и решил писать диссертацию. Конечно, надо было поступать на стационар, но обстоятель­ства не позволили: недавно женился, ожидали ребенка, квартиру. Только по про­шествии многих лет понял, какую трудную выбрал дорогу. Успеть исполнить в жизни хотя бы половину задуманного!

Руководитель дипломной работы охотно согласился стать научным руководите­лем диссертации. Виталий загорелся близкой темой, прикрепился к аспирантуре, но старшие товарищи по работе, некоторые специалисты, в том числе и заведую­щий родственной кафедрой, посчитали тему устарелой, убедили, скоро она станет недиссертабельной. Рекомендовали новые, современные темы, которые сейчас на подъеме. Виталий подумал и согласился: утвердил новейшую тему, план диссерта­ции, начал собирать материал, готовиться к сдаче кандидатского минимума.

Но так складывалось в жизни, что организации, в которых он работал, были связаны с командировками. Вначале — по области, затем — по республике. Основная работа требовала много времени, часто вечернего. Вскоре после окон­чания университета у них родился сын, затем его перевели на новую его работу, которая тоже не оканчивалась ровно в восемнадцать ноль-ноль. А со временем внесли в списки на получение квартиры. Диссертацией приходилось заниматься вечерами, в субботние и воскресные дни, в праздники и отпуска. Требовалось много времени, усилий, тем более для заочника. Трудно делить сутки между рабо­той, семьей и учебой. Возникло чувство хронического голода на каждую

197

свободную минуту. Виталий Петрович говорил близким об отсутствии времени, желании руками схватиться за стрелки часов, идти против часовой стрелки. Дайте мне срок, и я переверну весь мир!

Поиски времени привели к уменьшению сна: когда дома укладывались спать, он шел заниматься на кухню. Дополнительное время было найдено! Мелентьев считал, что привык к новому режиму, вроде и получалось неплохо. Правда, на сле­дующий день ощущал вялость, хотелось спать, но он не обращал на это внимания. Было так до тех пор, пока однажды не почувствовал, что засыпает на ходу. Шел ровно, как всегда, и вдруг его повело, повело к стенке.. По счастливой случайности в коридоре никого из сотрудников не оказалось: кто его знает, что могли подумать.

Раз в несколько лет он приезжал в командировку в город своей молодости. И всегда на путях сообщения, еще издали его приветливо встречало давно уже знакомое, огромное строение. Вокзал — добрая, часто — задумчивая улыбка горо­да и жизни, участник наших встреч и расставаний. Уважая время, охотно повто­ряя мудрость древних — «Движение — это жизнь», своды и перроны вокзала бе­режно хранят прожитое. Жизнь влечет людей на вокзалы, чтобы каждый раз встречать, или провожать, волноваться, надеяться, верить и ждать. Часто вокзалы широко открывают людям двери в новую, настоящую жизнь, в будущее. У каждо­го вокзала своя жизнь и своя память. У многих — историческая: они дышат дале­ким и, казалось бы, недавним прошлым. Сколько знают и помнят, вместе с нами видели и слышали, о чем только не рассказывают железнодорожные, морские, реч­ные и аэровокзалы на своем нелегком пути?! Неоднократно разрушаемые, заново отстроенные и перестроенные, вокзалы — свидетели, участники давних и вчераш­них, уже исторических событий. Именно на Белорусском вокзале Москвы в июнь­ские дни 1941 года, воинской присягой отправляющихся на фронт впервые про­звучала «Священная война» — основная песня Великой Отечественной войны. Днем и ночью провожали вокзалы людей на фронт, отправляли все для фронта,, первыми встречали и раненых, и победителей. После войны пассажирские поезда,, прибывающие на вокзалы, помогали местным жителям определять точное время.

С торжественного открытия и по сей день вокзалы сопереживают увиденно­му и услышанному, искренне желают пассажирам «Счастливого пути!» Вокзал и чуткая память берегут прошлое. О вечные спутники жизни — радость и грусть, встречи и проводы, мечты, тревоги и надежды непокорной души человеческой! Позже Мелентьев узнал о том, что слово «вокзал» на английском первоначально означало увеселительное место. Где только и в чем наша жизнь не подтверждает свою изменчивость и противоречивость?

Всякий раз, наперекор насмешливой судьбе и лукавому, загадочному будуще­му, вокзал охотно верит обещаниям, по горькому опыту зная, что накатанные рельсы и разноцветные семафоры, полустанки, глухие разъезды и перегоны скры­вают завтрашний день. При каждой долгожданной встрече, заранее готовясь к ней, вокзал возвращал прошлое, охотно напоминал Виталию Петровичу многое из его военной юности. Сразу же после работы он направлялся к училищу. Выхо­дил из трамвая, в последние годы — из троллейбуса,, на две-три остановки раньше и медленно шел по обочине дороги, внимательно, со щемящим чувством слушал

198

живое прошлое, с трепетом прикасаясь к нему. Шел к лесопарку, где все вокруг было так знакомо и по-прежнему дорого, словно вновь возвращался к невидимой, но хорошо известной взрослым людям черте, от которой было прожито уже мно­го-много лет. Встреча с молодостью сладко пьянит человека. В такие минуты он всегда ощущал милый его душе, ни с чем не сравнимый запах свежеиспеченного, еще теплого подового хлеба. Безвозвратное время, казалось, молчавшее столько лет, вдруг заговорило. При подходе к училищу — медленно, затем — все быстрее и быстрее, словно чувствуя, что не успеет сказать все, или боясь, что ему не пове­рят. Время пропускало в прожитое и сразу же смыкалось за ним. Не сговарива­ясь, факты спешили, выбегали из прошлого, обгоняя друг друга.. Воспоминания лились бесшумным потоком солнечной радости.

Мелентьев жадно, словно впервые, рассматривал сквозь решетки забора все более родное для него здание пограничного училища, в стенах которого, как он понял значительно позже, прошли лучшие годы его жизни. С радостью и болью осознавал, что встречается и одновременно прощается с молодостью, своей свет­лой весной. Волновался, многое переживая вновь. Однажды, пристально вгляды­ваясь в прошлое, он, словно наяву, увидел группу курсантов: Виктор Ионов, Ман- жиров, Женя Люшин, Герасименко, Коля Литвинов, Валентин Лавров, Миша Сырица, Ваня Непрокин — безошибочно узнавал каждого, словно только вчера расстался с ними.

«Чувствуется, подполковник Дорошев лично инструктировал увольняемых в город», — глядя на их внешний вид, с удовлетворением отметил Виталий Пет­рович. Мысли взрослого человека остановились на секунду, словно прислушиваясь к нестареющей памяти, ее далекому эху. Память говорила спокойно и уверенно. До этой минуты ему казалось, что забытая память одинока. Но все эти годы упря­мая память жила в нем, терпеливо ожидая сокровенной минуты. И вот она насту­пила — минута памяти! Затем минута сменилась часом, днем памяти, всей прожи­той жизнью. Неожиданно он заметил и третьекурсника Мелентьева. Узнал сразу, словно угадал, вернее — почувствовал незримую нить, соединяющую молодость с сегодняшним днем. Даже растерялся, неестественно улыбаясь плотно сбитому юноше с комсомольским значком и значками спортивных разрядов на ладно подо­гнанной гимнастерке. Конечно, обратил внимание на курсантские погоны, заужен­ные поля которых еще издали напоминали зеленый офицерский просвет.

«Мое изобретение, — вспомнил с юношеской гордостью. — Весь взвод фото­графировался в них».

Курсант Мелентьев уверенно шел грунтовой дорогой у кромки лесопарка на­встречу Виталию Петровичу, откровенно, по-дружески улыбаясь. В детстве Вита­лий читал, что при встрече современного и парусного судов первым по традиции приветствуют парусник, юность флота. Сейчас он с любовью, внезапной гордос­тью и нескрываемым интересом смотрел на розовощекого курсанта, с волнени­ем ожидая встречи с ним. Так смотрят на недавно построенное здание, на корабль, готовый к спуску на большую воду. Или на старые фотографии, люби­мую в молодости одежду, из которой давным-давно выросли, неожиданные встречи с близким, безвозвратно ушедшем, поэтому — всегда дорогим. На всю жизнь в его чуткой душе остались молодость, погранучилище, застава и любовь.

О многом беспокойная память вспоминает с сожалением, со многим не согла­шается и сейчас.

«Боже, как он молод, — с отцовской теплотой подумал Мелентьев, глядя на Виталия. — Копия мой Андрюшка сейчас. Да вы и одногодки! — вспомнилось ему. — Так и хочется спросить у него: «Какого цвета твои мечты, мой юный друг? Розовые, голубые, радужные. Мечты во сне, мечты вблизи и на расстоянии. » Юность уважает романтиков, зрелый возраст — реальность. Вслед за праздника­ми приходят будни.

—Какая она, настоящая жизнь? — с восторгом, нескрываемым интересом и надеждой спросил Виталик, поравнявшись с Виталием Петровичем. — Сбылись ли давние желания курсанта, лейтенанта, — на секунду звонкий голос осекся, — служащего Мелентьева?! Своим свершеньем дерзкая мечта красна!

—Во многом сбылись. К сожалению, для осуществления всего, о чем мечтает человек, одной жизни мало. Мечты, надежды, сомнения и раздумья напоминают сказочную музыку, веселые звуки которой постепенно сменяются спокойными, с годами — задумчивыми, грустными, порою — ироническими мелодиями. Пленительная музыка не исчезает, а сливается с природой и заново возвращает­ся к людям. Любовью и детьми, нерастраченной памятью, прекрасными цветами, восходом и заходом солнца.

—Откровенно говоря, не всегда по нашей вине, но далеко не все мечты в жиз­ни сбываются, дорогой мой товарищ курсант, — продолжал Виталий Петрович, глядя в лицо своей молодости, — но это мы понимаем с возрастом, к тридцати — тридцати пяти годам.

—Прожитые годы влияют на людей? — не унимается безудержная моло­дость, вновь и вновь пытаясь заглянуть в будущее.

—Возраст, семья, естественно, служебное положение. — не спеша, со снисхо­дительной улыбкой отвечает настоящее на давно забытые вопросы.

—Часто вспоминают люди молодость свою? Легко расставаться с прошлым?

—Память, пожелтевшие фотографии, седина, редкие, с годами грустные встречи с восторженной мечтой. Что еще напоминает прошлое? Забытые песни, старые письма, душевные шрамы и мстительная боль.. Люди не перестают удив­ляться, как быстро будущее стало прошедшим. Сегодняшнее не отвечает на все вопросы молодости. Настоящему недосуг раздумывать над будущим, вспоминать неизвестное прошлое, тем более — возвращать ему долги. По-разному восприни­мают и оценивают они прожитое, часто не понимают, даже обижаются друг на друга — столько воды утекло! — но в диалоге со временем каждый по-прежнему считает себя правым.

— Как хорошо быть в молодости молодым, — в раздумье продолжал Виталий Петрович, провожая взглядом уходящего в жизнь курсанта Мелентьева. — В юно­сти достаточно посмотреть вверх, развести руки в стороны — и полетишь синей птицей на голубых крыльях мечты, легко и незаметно, наполненный утренней ра­достью, задорно веселой песней и счастьем, в безоблачную даль неба, в будущее, навстречу лучистым глазам солнца.

От стен родного пограничного училища,, которое так много значило в его судь­бе, словно от истока реки, они собирались исчислять совместно прожитые годы..

200

В эти минуты у него было такое ощущение, что где-то здесь, рядом, находилась она, он уже издали видит, чувствует, сейчас обязательно встретит ее. Мелентьев на секунду закрыл глаза и услышал ее голос, увидел лицо, многообещающую улыбку. И ту яркую, на всю жизнь, звездную ночь, которая никогда больше не повторя­лась. Во время дежурства в летнем лагере много раз смотрел на небо и всегда ви­дел только ее лицо.. И снова они были вместе: он и она, остальное — все, все впе­реди. Нет, нет, с ними были пылкие, большие мечты, голубое небо, их праздники: день знакомства, дни рождения, день первого поцелуя, а остальная, настоящая жизнь — впереди, потом.. И снова, как много раз в молодости, все вокруг искри­лось, согревало внутренним теплом, ослепляло радостью и счастьем.

—Ты любишь не меня, а образ, созданный тобой, — говорила она Виталию. — Он, счастливый, весело смеялся в ответ.

Восхищаясь жизнью, беззаботная молодость смотрит на мир радостными, удивленными, широко раскрытыми глазами. Все молодо вокруг: природа, улыбки, надежды, даже упругое тело пахнет молодостью и счастьем.

Ее любимые духи, которых никогда не было в продаже После долгих поисков все же удалось найти их. К нескрываемому удивлению продавца, курсант взял все, что было в магазине — тридцать флаконов: продолговатый сверток почти метро­вой длины. На ее вопрос «зачем так много?» Виталий ответил: не знаю, больше не было. Путешествие в юность заканчивается так же неожиданно, как и начинается.

Ее письма солдаты различали по волевому почерку, регулярному поступлению из одного города,, фамилию знали по обратному адресу, имя — по телеграммам. К ее ожидаемому приезду Виталий написал огромный плакат, в котором за тра­диционным «Добро пожаловать!» следовали пожелания. Их было много, на все четыре стены пустующей семиметровой комнатки ДОСа. К сожалению, та, кому были адресованы приветствие, искренние, от души идущие пожелания и надеж­ды, не прочитала их.

В отпуск он летел, конечно, к ней. Ее мать, удивленная его появлением, сосла­лась на недомогание дочери и пошла спросить, можно ли пройти. И ее ответ. Пришлось, не переступив порог, на одном дыхании передать поздравления, по­желания счастья в семейной жизни, успехов, благополучия. И уйти.

В молодости все дороги кажутся прямыми: мечтая о будущем, мы не замеча­ем настоящего. В сравнении с прошлым и настоящим, у будущего много преиму­ществ. Главное из них — никто не знает, каким оно окажется в действительнос­ти. Прошлое с надеждой взывает к будущему.

Письма ее он вернул. Все, от первой записочки на клочке бумаги до последне­го письма, написанного незнакомым почерком в конверте без обратного адреса. Мать сообщала, что дочь вышла замуж, просила забыть, не писать, ничем больше не напоминать о себе и не беспокоить.

—Дайте, пожалуйста, много конвертов, — попросил Виталий в почтовом от­делении.

—  Сколько? — переспросила пожилая женщина и улыбнулась.

—  Лейтенант хочет весь мир поздравить с Новым годом, — пошутил стоящий рядом седой мужчина. Никто, разумеется, не видел вверху каждого конверта сло­во «Здесь», а под ним, — «Местное» и обратный адрес — «Проездом».

Ее фотографии с дарственными надписями, подписанными словом «Я», карточки, где были вдвоем, Виталий сжег. С годами, правда, пожалел. Фото не Феникс: из пепла не возрождается... Через два года после выпуска Мелен- тьев узнал о расформировании училища, значительно позже — о том, что ее институт перевели в освободившееся здание. И сейчас, иногда услышав по ра­дио «Мелодию» — песню их молодости, слова «Что ж тебя заставило забыть мелодию любви?», он многое вспоминает, думает об их одинаковых характе­рах. Настойчивых, твердых, упорных. Смогли бы ужиться в повседневном? У будущего бездна тайн, у прошлого — множество загадок. Прошлое из невоз­вратного далека предъявляет счет настоящему и оба, сталкиваясь в будущем, растворяются в нем.

—  Какие годы оказались для вас самыми лучшими в жизни? — недавно спро­сил Андрей Андреевич Солодкий.

Ответ последовал сразу. Можно было предположить, Виталий Петрович давно готовился к нему. Наверное, это просто был отклик на прожитое.

—  Время пребывания в пограничном училище стало наиболее ярким, дорогим для меня. К жизнерадостной молодости здесь добавилась хорошо продуманная научная организация всей курсантской жизни. Учеба,, спорт, отдых, воспитание.

В училище по-настоящему проснулись потребность, стремление к знаниям, пожалуй, ненасытность ими. Сопровождая Мелентьева всю жизнь, они сделали его вечным студентом («Я есть в положении ученика, ищущего себе учителей»), щедро одаривали и трудностями, и радостями, и неприятностями в жизни. А кто из бывших курсантов забыл воскресные десятикилометровые, с полной выкладкой, марш-броски перед долгожданным увольнением в город?! Вместе со всевозможными (всепогодными!) кроссами и соревнованиями, спортгородком, что рядом с казармой, внезапные, по команде «В ружье!», они, совместно с марш-парадами, составляли своеобразный золотой фонд выносливости, здоро­вья, воспитания воли и стремления к победе. Одновременно, какой заслужен­ной, с преодолением неожиданных многокилометровых препятствий, оказыва­лась после этого встреча с девушкой! Прожитые годы утверждают: «Воскресные марш-броски помогали курсанту быть счастливым, чтобы крылатая память о встречах с первой любовью согревала душу и через много-много лет».

—  У влюбленной в жизнь молодости каждый день — праздник. И еще одна важная деталь, — размышлял Виталий Петрович вслух. — Только в училище я от­вечал сам за себя, все же последующие годы приходилось нести ответственность за многое, часто непосредственно и не зависящее от тебя.

«Дождь? Непогода? Нет дождя!»

Ему вспомнилось одно из первых занятий по строевой подготовке, проводи­мое командиром дивизиона. За тридцать-сорок минут до его окончания, низкое лохматое небо разразилось колючим, осенним дождем. У многих курсантов не только испортилось настроение, но и создалось впечатление, что ливень никогда не окончится.

—Дождь пошел, товарищ подполковник, — робко заметил кто-то со строя. — Несносная погода!

—Дождь? — с удивлением переспросил Дорошев. Затем внимательно посмо­трел на грозовое небо, мокрых ребят, свою гимнастерку, по которой, обгоняя друг друга, спешили веселые струйки воды.

Курсанты были уверены в необходимости прекратить занятия. А как же ина­че?! Казалось, уважительней причины не могло и быть.

—Дождь? Непогода? Нет дождя! Однажды смалодушничав, начнешь бояться трудностей, пугливо уступать им. Продолжаем занятия: курс, слушай мою коман­ду! — прозвучал твердый командирский голос.

«Как доказать очевидное?!» — недоумевал Мелентьев. Занятием под пролив­ным дождем молча возмущались все, кто не из армии, а после школы поступил в училище. Ребята не сразу поняли, что ливневые потоки стремились сломить во­лю первокурсников, казалось бы, невыносимыми условиями испытать, морально поставить на колени будущих командиров. Для многих из них это занятие стало, пожалуй, первым серьезным испытанием духа. Ненастье и трудности постоянно сопутствуют жизни, каждый обязан уметь их преодолевать. Надо было что-то де­лать, нравственно не только противостоять испытанию, но и с честью выдержать его. Выстоять и победить! К черту надежды на «авось», хорошую погоду да «может быть»! И выход был найден!

—Дождь? Непогода? Нет дождя! — сквозь зубы процедил Виталий, еще крепче, после команды «На пле-чо!», сжимая приклад карабина Он заставил свое воображе­ние представить окончание дождя, да, пожалуй, его и не было совсем! Нет дождя! — ожесточенно, вопреки, даже назло мрачному, гнетущему настроению внушал он се­бе. — Нет и не было, не на того напал! И одежда моя совершенно сухая, в сапогах нет воды. Да, да, и в этом я убежден, — все уверенней следовали гневные, протестующие фразы. — Я глубоко презираю тебя и твои нюни! Гнусный ливень, запомни. Москва слезам не верит! Коль тебя нет, значит, нет и воды! Ты слышишь, я не признаю, знать не хочу тебя! Дождь? Непогода? Нет дождя! Живым воображением ему увиделось солнце. Наверное, на плацу не только командир дивизиона и курсант Мелентьев приняли такое решение Первый серьезный армейский экзамен на твердость воли и характера выдержан Позже, неоднократно размышляя над этим нестандартным занятием, он будет говорить сам себе: «Удивился, но не опечалился».

Выражение «Дождь? Непогода? Нет дождя!» стало курсантским афоризмом, его часто произносили в трудных условиях. И, конечно, не только в училище. Все последующие годы, при жестокой необходимости Виталий Петрович неволь­но вспоминал его. Крылатая фраза согревала курсантской молодостью, уверенно­стью, всякий раз служила доброму делу. Неожиданно пригодилась она и сегодня.

5

Все дальше и дальше уходя в глубь светлой памяти, доброе прошлое постепен­но исчезает. Кажется, его нет и в помине. Внешне мы вполне безразличны к нему, ибо убеждены, оно забыто, невозвратимо, потеряло интерес за давностью. Чув­ство трудно передать словами: ощущения принадлежат одному человеку, слова — всем. Тобою впервые увиденное и услышанное, воспринятое и прочувствованное. Робко, скромно, незаметно, одни к одному, словно кораллы. Целые коралловые

203

море, острова, заросли, леса и рифы. Большие, меньшие, совсем крошечные, жи­вописные острова памяти скрываются в тумане времени, но не исчезают совсем. Со стороны — обыкновенные, только для двоих — розовые, красные, неповтори­мые. Кораллы вырастают и на затонувших кораблях, амфорах, скульптурах, оча­ровывают старые якоря и пушечные ядра на дне океанов. Растут кораллы в чистых, освещенных солнцем водах, основания иных островов — вершины подводных вулканов.

Сколько отшумело гроз и ливней, как много снежных буранов, штормов и бурь пронеслось над изумрудными островами живой памяти на семи неведо­мых ветрах?! Их уменьшало расстоянием, затапливало временем, все дальше и дальше отдаляло повседневным. По прошествии многих лет мы понимает, остро­ва крылатой памяти дороги нам своей неповторимостью, неоплаченным долгом, воспоминаниями, в глубине души мы рады им, счастливы, что они были и незримо остались в нашей жизни — неуловимые и не всегда объяснимые чувства прошлого, зеленые острова юности. По-разному люди говорят о них, но все хорошо понима­ют, называются острова одним словом — молодость, а пребывали на них мы в са­мую счастливую пору жизни. В пасмурные дни мы неожиданно вспоминаем див­ную молодость, вновь и вновь возвращаемся к настоящему, сравниваем, порою задумываемся о времени, которое осталось прожить. О чем-то сожалеем, грустим, во многом наивно обвиняем ребячество, пустяковую размолвку, еще что-либо...

Виталий Петрович ясно, словно это было вчера, видит тот сказочный зимний вечер, бесчисленные пушистые снежинки, которые живыми кружились в замыс­ловатом танце, обгоняли друг друга, на миг останавливались, желая побыть наеди­не с тишиной. Без устали распевая вечную песню зимы, волшебные снежинки-ба­лерины одевали землю в подвенечный наряд. Желая многое рассказать очарован­ным зимним вечером юноше и девушке, которые впервые так близко стояли друг к другу, крупные хлопья снега лебяжьим пухом покрывали их одежду, нежно прикасались к лицу, яблоневым цветом таяли на губах. В эти минуты курсанту Мелентьеву казалось, что, кроме снежного вальса и двух человек, на земле больше ничего нет.

Впервые поцеловав ее в губы, он стал жадно целовать ее щеки, брови, глаза.

—Давай запомним сегодняшний вечер на всю жизнь!

—  Я только подумала об этом, — чуть слышно прозвучало в ответ.

Немыми свидетелями прошлого кристаллики льда долго сопровождали его,

белыми искрами скорби присели передохнуть на виски. Думалось, застыли на минуту, оказывается — прикипели на всю жизнь.

Он вспомнил пожилого книголюба и давний разговор с ним, который сейчас вдруг увиделся по-новому Мелентьева заинтересовало одно стихотворение в ста­рой книге. «Посвящение» — название стихотворения — и чистая, без единой строки текста, страница. Однако в оглавлении томика поэзии указывались его на­звание, на какой странице напечатано. Виталий тогда не сразу понял автора. Гостеприимный хозяин помедлил с ответом, улыбнулся мудро, тепло.

—  Поэт не раскрыл содержания. Возможно, не захотел., не имел права пускать посторонних в личную тайну — писалось же для одного человека! Для читателей — это безымянная любовь. Однако место для своего стихотворения автор сохранил.

204

«Так я и не заполнил свою чистую страницу, посвященную ей, — вздохнул Мелентьев. — А если бы встретил сейчас? Что сказал бы ей? Наверное, спросил:

—Как ты прожила все эти годы? Исполнились ли пожелания моей наивной юношеской телеграммы, посланной тебе накануне дня рождения? «Пусть в саду твоей судьбы всегда цветут розы счастья».

Конечно, тогда не знал, никогда не поверил бы, что его телеграмме суждено стать последней.

А о чем спросит она? Наверное:

—Сбылись ли твои смелые, юношеские мечты? — И внимательным долгим взглядом посмотрит ему в глаза. — Нашел ли ты свое счастье? Как говорили, «клю­чи от счастья», «формулу, рецепты, даже секреты счастья».

Только достигнув зрелого возраста,, познав вечные зло, противоречия, совпаде­ния, даже сюрпризы общества, преодолев многие из них, каждый находит свою, реальную формулу жизни.

—  Годы заменяют радужные представления о счастьи иными понятиями, часто весьма далекими от тех, которыми светится радостная молодость, — услы­шит она в ответ. — Нашел ли я счастье? Понравилось выражение «До полного счастья не хватает десять минут». А что такое счастье?

Издавна не почитая разлуку, счастье дружит с надеждой и любовью. Каким только не бывает счастье?! Многолетнее и скоротечное, загадочное и хрупкое, семейное, позднее и слепое, даже рекламное. Каждый понимает счастье по-своему. Равно, как и любовь, прошлое, да и саму жизнь: у всякого возраста свой жребий. Мы задумываемся над словом «счастье», даем ему свое, личное определение. У каждого человека своя легенда о счастьи. Счастье — это осуществление заветных желаний, земная радость, очевидный успех. В молодости трудно представить счастье без здоровья и весны с их вечным правом на любовь. Самый счастливый человек тот, кому счастье не надо, утверждает философ Сенека.

—   Жизнь, — продолжал Мелентьев, — незаметно, все дальше и дальше уводит нас от юности, всякий раз предлагая взамен что-то новое, как нам кажется, инте­реснее, лучше. Мы бросаемся навстречу неизвестному, торопим время, боимся опоздать. Многое пережив, увидев на расстоянии, как бы со стороны, услышав, наконец, мелодию вечной скорби осенних дождей, останавливаемся, ослеплен­ные вспышкой молнии — первой сединой. И все же, — после краткой паузы за­кончил он, — думаю, в чем-то я нашел и свою судьбу — не в отдельной нише, мещанское, словно клише с лебедями на сказочном озере. Настоящее счастье легким не бывает, его надо выстрадать.

—  Как ты отнесся к демобилизации, Виталик? — услышал он ее голос. — Ведь тебе так нравилась служба в армии.

В двадцать четыре года — новое сокращение Вооруженных сил, «гражданка». Лейтенанту запаса, второкурснику университета многое пришлось начинать сна­чала, учиться, догонять, еще больше — удивляться, видеть и понимать заново. Поиски себя в новых, не всегда благоприятных условиях, переоценка ценностей, попытки осознать себя.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

—Сейчас уже не жалею о свершившемся, — ответил тихо. — Неизвестно, как сложилась бы моя офицерская судьба. Горжусь тем, что в юности носил погоны. Армия утверждает характер, учит людей точности и организованности. Дисцип­лина — основа полноценной жизни. В армии моя юность и осталась. Вместе с то­бой. Вспоминаю ее чаще других, порою даже подсознательно. Вот о нашей солнечной весне, — закончил Виталий Петрович, — сожалею и сейчас, это верно.

Она обязательно вспомнит его сумбурное письмо, написанное под впечатле­нием не состоявшейся поездки на сдачу вступительных экзаменов, в котором де­лился впечатлениями о новом, впервые увиденном в жизни, на практике: не все оказалось сразу понятным, таким, как виделось на расстоянии. С чем-то лейте­нант Мелентьев не соглашался, с чем-то спорил. Виталий сообщал, что главным сейчас считает службу и учебу, поэтому принял решение не жениться до поступ­ления в университет, говорил о возможных в связи с этим изменениях в сроках, их планах на ближайшее будущее..

Потрясла, стала личной трагедией для него недавняя гибель майора Миронова, замполита погранкомендатуры. Виталий считал его человеком долга,, настоящим политработником: принципиальный, отзывчивый, слова не расходятся с обязанностями. Анатолий Ильич всегда находил вопросы для бесед с солдатами по душам, заботился о них, охотно помогал тем, чьи семьи нуждались в поддержке местной власти. Считал это не только служебным, но и в первую очередь моральным долгом. По его письмам в райвоенкоматы, райисполкомы и райкомы партии помогали ремонтировать сельские хаты, завозить на зиму топливо, выделять места в детских яслях и садах. «Наш Ильич» называли его солдаты. Неоднократные встречи, разговоры, общение с ним порождали у Мелентьева чувства удовлетворения, благодарности начальнику и старшему товарищу. Узнав о нарушении границы на участке комендатуры, Миронов возглавил одну из поисковых групп, которой суждено стало принять на себя основной удар окруженных бандитов. Он, безусловно, понимал возможные последствия своего желания возглавить группу, однако остался верен долгу, мужественному характеру.

..Ее ответ: «Получишь телеграмму — закажи разговор», прочел через две неде­ли, уже после семинара в округе. На его письма и телеграмму она не отвечала, и только значительно позже пришло наконец письмишко без обратного адреса. Последнее.

Однажды он увидел ее во сне какой-то другой памятью. Не на расстоянии, в тумане, мерцающим, расплывчатым, уходящим образом, а рядом, как в жизни. Словно наяву. В том розовом платье, которое так нравилось ему.

Мелентьев расскажет, как через много лет после демобилизации встретил ее в троллейбусе.

—  Почему же не подошел? — искренне удивится она.

—  Я тоже удивился, — согласился Виталий, — даже растерялся от неожидан­ности — настолько незнакомая девушка оказалась похожа на тебя. Такою ты бы­ла в светлом прошлом. «Может, твоя дочь?» — мысленно спорил сам с собой, зная, что у тебя сын, понимая, встреча в троллейбусе — случайное совпадение, но все равно не желая покидать молодость, в которой оказался так неожиданно.

206

—Вот и прочитан первый том книги жизни, — задумчиво произнес Мелентьев.

—  Кто его автор? — раздалось после паузы.

—  Их двое.

—Назови, пожалуйста, фамилии.

—Твоя девичья и моя.

—Да, ты прав, — послышалось ему. — Желание найти себя, прожитое с года­ми напоминают о непрочитанных и перепутанных страницах жизни, охотно подтверждая изменчивость и неизбежность, порою — иронию судьбы.

—Второй том заканчивается каждым из нас в соавторстве уже с другим.

—Древние называли сорока — пятидесятилетний возраст сроком познания своих заблуждений, — ответила она. — За иные ошибки приходится платить го­дами своей жизни.

—Сейчас приступаем к третьему, итоговому тому, — сказал он и с удивлени­ем, словно просыпаясь, посмотрел по сторонам: она исчезла так же неожиданно, как и явилась. Осталась лишь загадочная фраза:

«Пусть будет так, как ты хотел, Пусть будет то, что не успел... »

Молодая, уверенная в себе память противостоит загадочному времени. Люди понимают вызов времени, поединок с ним, когда, оставляя вместо себя прожи­тое, старость, глухое время покидает их.

В первый же приезд в командировку Мелентьев спросил на проходной, как позвонить Дорошеву: командир дивизиона после расформирования училища вы­шел в отставку и продолжал работать здесь же, теперь уже, правда,, в институте.

Через несколько секунд послышался знакомый, все тот же твердый, коман­дирский голос:

—Дорошев слушает!

—  Здравия желаю, товарищ подполковник! Докладывает курсант Мелентьев: нахожусь в кратковременной командировке, очень хочу видеть вас.

С тех пор они регулярно обменивались письмами, поздравлениями, будучи в командировке, он обязательно заходил в гости, проездом у Мелентьевых оста­навливалась Олечка, дочь Валентина Павловича.

—  За многие годы службы сначала в пограншколе, затем в училище мною под­готовлено и выпущено более восьми тысяч офицеров, — с гордостью рассказывал Дорошев. — Занимаюсь историей родного училища, созданием музея. Мои вос­питанники, — увлеченно продолжал он, — сражались у озера Хасан, на Халхин- Голе, участвовали в финской кампании. Хочу подсчитать, сколько их первыми встретило на заставах и погранкомендатурах тяжелое воскресенье двадцать вто­рого июня сорок первого года. Среди довоенных орденоносцев, Героев Советско­го Союза в годы Отечественной войны, награжденных в нынешнее время есть и выпускники нашего училища.

Не получив майского поздравления, Виталий несколько удивился. Через полтора-два месяца Валентин Павлович сообщил, что перенес крупноочаговый инфаркт.

207

«Легко упасть, да встать тяжело, — писал он. — Надеюсь, помнишь лозунг тре­тьего дивизиона: «Лучше, чем у нас, не должно быть ни у кого!» Если мешок мне клали на плечи вдоль, второй я сам укладывал поперек. Никогда не знал больнич­ного, с какой стороны сердце, а теперь начнешь опасаться да прислушиваться. Как бы хотелось еще раз повторить юность! Я, конечно, не паникую, а начал вес­ти всеми силами и средствами борьбу за восстановление здоровья».

Письмо было откровенным, с интересными воспоминаниями о прожитом, рассуждениями о жизни, необратимости и вечности ее законов, добрым словом в адрес Виталия, командирским «спасибо» за память. Даже с извинениями за то, что написано пространно. Заканчивалось письмо просьбой сообщить имена и от­чества членов семьи Виталия, их дни рождения, если можно — выслать чертежи книжных стеллажей, которые так понравились Олечке. Позже, неоднократно пе­речитывая пятнадцать страниц крупного каллиграфического почерка, Мелентьев понял: письмо-исповедь было прощанием с ним..

Узнав о смерти командира, он хотел вылететь на похороны, но не смог.

—Хорошо написано, с душой, — сказала оператор почтового отделения, дваж­ды прочитав текст его телеграммы.

«Тысячи офицеров — выпускников пограншколы и пограничного училища глубоко скорбят связи кончиной Валентина Павловича Дорошева — своего ко­мандира и воспитателя. Его ученики первыми принимали бой на озере Хасан, на Халхин-Голе, двадцать второго июня сорок первого года, от Мурманска и до Сева­стополя. Они и сегодня достойно охраняют государственную границу СССР. На Севере и Западе, в Закавказьи, Средней Азии, в Сибири и на Дальнем Восто­ке. Светлую память о Валентине Павловиче Дорошеве его последователи на всю жизнь сохранят в своих сердцах».

6

Виталий Петрович видел и понимал, что многие в его возрасте живут другой личной жизнью, от которой сам отказывался, стараясь вечером зайти в библиоте­ку, обязательно поработать там в субботу и воскресенье, что-то сделать дома. Часто Мелентьеву приходилось сражаться с самим собою. «Еще немного, — убеждал он себя, — и будет легче. А сейчас надо поработать в архиве, затем — в библиотеке, затем, затем..»

«Настоящая жизнь должна обязательно наступить, — упорно твердил он, — обязательно. Еще год-полтора, и диссертация будет готова». Так и пролетели сто­роной, оказались несбыточной мечтой познания литературы, музыки, шахматы, фото и многое-многое другое. Читал Виталий Петрович только в транспорте. Ежедневно сорок пять — пятьдесят минут утреннего и столько же вечернего чте­ния доставляли ему наслаждение «Маленькие радости», — называл он их.

С опозданием на двадцать лет Мелентьев познавал русскую и зарубежную клас­сику, восхищался языком авторов, их знанием жизни, психологии. Он и сейчас не­ясно представлял смысл слов: «свободное время», «досуг», «молодежное кафе». Еще недавно пытался доказать сыну, что название афиши «Вечер отдыха молодежи» не­совершенно, противоречиво. Юность отрицает свободное от занятий время, пере­мена деятельности — вот лучший вид отдыха. Молодость — это труд, спорт, книги, стремление к достижению цели. Только физическая старость дает право на отдых.

Когда Виталий Петрович наконец принес диссертацию на рецензирование, на кафедре сказали, что он опоздал. За прошедшие десять лет многие защитились на родственные темы, изменились требования ВАКа, само отношение к теме — она исчерпала себя, устарела,, выпала из периодизации. За это время в стране произошли большие события.

«Плыл, плыл и у берега утонул», — сказал тогда он, поняв, как дорого заплатил за написанную с опозданием, незащищенную научную работу. Недавно ему позвонил товарищ по учебе в университете, доцент Остафийчук, и сказал, что ча­сто встречает его фамилию в архивных списках на выдачу дел. Убеждал — можно изменить, доработать тему и защититься.

— Спасибо, дорогой Вася, за память, за добрый совет, но уже поздно, откро­венно говоря, устал.

«Конечно, есть и объективные причины», — рассуждал Мелентьев. За это вре­мя в семье родилось двое детей, менялись работа, квартира, защитилась жена. Шутя говорили о трудовом соперничестве, семейном соревновании аспирантов: супруга училась на стационаре. Мечтали прорвать фронт науки одновременно на двух направлениях. Естественно, предпочтение во всем отдавалось супруге. Имея, мягко говоря, весьма смутные понятия о проблемах клещевого энцефалита,, он дважды после машинистки вычитывал на грамотность ее диссертацию.

В молодости Виталий любил быстро ходить. На вопросы товарищей, куда спе­шишь, отвечал; многое в жизни еще не сделано! Дома в его письменном столе вмес­те с лейтенантскими погонами, зеленой фуражкой и сейчас хранились исписанные карманные блокноты немецкого, латинского языков, истории партии, тетрадь по стенографии, первые записи которых датированы праздниками или днем рождения. И ничего не довел до конца,, остановился на полпути, даже на третьей, пятой части того, о чем мечтал Наверное, потому, что многое хотел. Надо было чаще оглядывать­ся. Оказывается, каждый из нас многое должен прошлому. Даже самое светлое будущее часто не уверено в себе. Слишком поздно люди узнают об этом.

В мрак ночной уходят молча, Стороною уплывают в неизвестность Наши годы, чаянья, красивые мечты..

Долгая память ценит истинных друзей. За многие годы жизни, учебы, работы в одном городе Мелентьев встречался с разными людьми, об иных слышал от зна­комых, по радио, читал в местных газетах. С некоторыми работал еще в комсомо­ле, районной или городской организациях, многих узнал за двенадцать лет пребы­вания в министерстве. С большинством знакомых у него сохранились хорошие отношения, с иными — многолетняя дружба. Товарищи его, как правило, были старше возрастом.

209

Более двадцати лет знает он Ивана Никитовича Данилова. В годы войны рабо­тал токарем, мастером на оборонном заводе, комсоргом школы ФЗО на Урале, за­тем — секретарем райкома, после окончания Центральной комсомольской шко­лы в Москве — секретарь обкома комсомола. Познакомились и подружились они во время совместной работы в городской организации, через несколько лет заня­тий порознь встретились в министерстве. Сближало их комсомольское прошлое, совместные работы, общие взгляды на жизнь. К хорошим служебным отношени­ям, которые складывались у них, постепенно добавлялись взаимное уважение, доверие, знание друг друга. Оба дорожат дружбой, берегут ее.

Многое нравится Мелентьеву у Данилова: честность, скромность, житейская му­дрость, аналитический ум Последние годы встречи в субботние и воскресные вече­ра,, наряду с традиционным «обзором горизонтов», стали для обоих не только по­требностью, своеобразными отчетами, вернее — мужскими исповедями, а и необ­ходимой формой морального отдыха, душевной зарядки на ближайшую неделю.

Искренне сожалел Мелентьев, что так неожиданно, без серьезных, на первый взгляд, причин, прервалась многолетняя дружба с Ярославом Сергеевым. И сегод­ня он с теплотой вспоминает совместную работу в комсомоле, откровенные раз­говоры, мечты о будущем. Слава стеснялся приходить один на танцы к Нине в институт, Виталий часто составлял компанию: вначале Нина не могла понять, кто же ухаживает за ней.

Первое, что неприятно удивило Виталия, — его не пригласили на свадьбу, он даже не знал о ней. Странно. Из командировки Мелентьев возвратился в пятни­цу, свадьба состоялась в субботу. В понедельник многие на работе с тревогой спрашивали — не поссорились ли? Вскоре, правда,, Виталий был на обеде у моло­дых, но все же что-то неприятное осталось на душе.

На свадьбе у Мелентьевых Сергеевым было отведено, конечно, почетное мес­то: на фотографиях во Дворце бракосочетания они стояли рядом. Словно для обвинения в будущем, — подумал Виталий Петрович, на прошлой неделе внима­тельно рассматривая снимок

Премирование Славы по итогам книгораспространения породило между ни­ми выразительный разговор. О нем Мелентьев неоднократно вспоминал. Думает­ся, запомнился он и Ярославу.

—  Тебя-то за что наградили? — с искренним недоумением поинтересовался он. — За то, что от обкома комсомола включили в комиссию для подведения ито­гов конкурса? Только и всего?

Много лет реализацией литературы на селе занимался облпотребсоюз.

—  Награжден за участие в проведении конкурса! — уверенно прозвучал ответ.

—  Подобно коробейнику, ходил по городам и весям, торговал книгами враз­нос, без отрыва от письменного стола?

Говорящего пронзил жалящий взгляд.

—  Я бы эту премию вручил еще одному лучшему сельскому книгоноше, про­давцу книжного магазина или отдела в районном универмаге. Охотно передал бы незаслуженную награду библиотеке детского садика, дома или школы-интерната.

—  Разве от денег, которые не пахнут, отказываются?

Наступил черед удивляться Виталию.

. Вскоре после перевода на другую работу он женился, с рождением сына пришлось снять комнату. Разумеется, материальное положение от этого никак не улучшилось. И тогда молодожен обратился к Ярославу, зная, что он может по­мочь. Действительно, Мелентьев получил брошюру с техническим текстом для перевода с русского на украинский язык. Задание, на первый взгляд, вполне вы­полнимое, подходящее для разового заработка. Начинающий «специалист» по переводам с одного языка на другой сразу же принялся за дело: срок оплаты за проживание в клетушке-комнатушке, сырую стенку которой он постоянно ощу­щал, уже прошел. Упорно занимаясь вечерами, в субботние и воскресные дни, с помощью словарей все глубже вникая в текст, он понял, что работа оказалась не столь простой, какою увиделась на первый взгляд. Содержание брошюры передал так, как смог, чувствуя, что сделал не совсем хороший перевод, потому что не все­гда понимал смысл чисто технических терминов. Конечно, не достиг совершен­ства,, хотя в жизни обычно стремился к нему. Но Слава-то, безусловно, поймет, поможет, если потребуется, то и улучшит текст. Виталий подсознательно уверен в этом, на его месте поступил бы только так.

Полученные деньги сразу же отдал хозяину, а вскоре узнал, что «работода­тель» недоволен переводом, ему пришлось в нескольких местах править его. При такой оценке работы (с ней Виталий соглашался, даже просил проще­ния), наверное, возлагать надежды на новый текст не имело смысла. И все же очередная квартплата заставила, после длительных колебаний, вновь обратить­ся за помощью. Ответ-приговор Славы он выслушал молча, хорошо понимая его служебную правоту. Расставаясь, еще раз попросил прощения, затем, после небольшой паузы, словно размышляя, мысленно спрашивая себя, добавил, что отзывает просьбу, ее надо забыть. А после этого несколько раз ругал свою наивность и слепую веру в друга. Больше к нему с никакими просьбами вооб­ще не обращался.

Со временем он начал замечать, что Слава экономит на дружбе: не всегда откровенен, поступает часто избирательно, заботясь в первую очередь о себе, не спешит подставить плечо в трудную минуту. Такое мнение созревало, естествен­но, годами. Его искренне и высказал Сергееву, когда тот после длительного молча­ния позвонил по телефону. Говорили о разном, вспоминали прошлое, работу, совпадения и расхождение мнений, даже неудачный перевод сложного текста. Ярослав по-прежнему настаивал на своей правоте. В ответ последовало напоми­нание о том, как Энгельс, имея возможность, материально помогал Марксу. Будучи его другом и единомышленником, некоторые свои статьи, направляемые в газеты, подписывал фамилией товарища, указывал его домашний адрес, по которому Марксу перечисляли гонорар.

—Ты долго готовился к разговору?

— Пять лет.

—Значит, я плохой товарищ?

Мелентьев на секунду растерялся, но отказаться от своего мнения уже не мог.

—Да, хотелось бы видеть тебя лучшим. Кто в беде бросает друга, тот не друг.

Ярослав положил трубку. Виталий не сразу понял, что это разрыв, ждал встре­чи, полагая, однако, что инициатива должна исходить от Сергеева. Первое время

Мелентьев продолжал посылать праздничные поздравления им, передавал приве­ты через общих знакомых.

—Наверное, — размышлял он — слишком много требовал от дружбы со Славой. Но ведь я отдавал ей все, что мог! — с горечью перебивал он себя. — Это видели близкие, даже Мария Емельяновна, его мать. Возможно, не надо было говорить так откровенно? Но почему?! Разве я обманывал, лицемерил или говорил не то, что думал? Хотел, чтобы лучше было... А что, если Ярослав оказался всего лишь коллегой, хорошим знакомым, но никак не настоящим другом?

В какой уж раз Мелентьев вспоминал слова жены: принципиальность больше вредит людям, чем идет на пользу.

По-разному складывались судьбы его знакомых: хорошо, удачно, неудачно — как получалось. Кто считал — правильно, кто внутренне не соглашался, однако сейчас уже поздно говорить об этом. Как сумел человек, так и выразил себя, свою долю, как выходило, так и прожил жизнь. Каждый нашел свое. Одним время подарило полно­ту, другим — седину, иной, кажется, вовсе не изменился, но, бесспорно, все стали старше. Менялись работы, вырастали, женились и выходили замуж дети, получались и разменивались квартиры, подчиняясь вечным законам жизни, знакомые Виталия Петровича становились дядями и тетями, дедушками и бабушками.

Пройдя сквозь мечты, восхищение, счастье и заботы, познав удачи и просчеты, обиды и разочарования, сопоставляя прожитое с настоящим, люди живут земной жизнью, с каждым ушедшим днем все глубже понимая, временами — даже чув­ствуя, что именно из будничного, повседневных радостей и тревог, как-то не сра­зу понятной, обязательно — многоцветной, причудливых форм и замысловатых размеров мозаикой и складывается жизнь. При встрече, после традиционных «Как дела?», «Что нового?», «Как жизнь?» его знакомые все чаще задавали друг другу один и тот же вопрос, который, казалось, еще вчера был не только совер­шенно не нужен, а и звучал насмешливо, — «Как здоровье?» Сначала об этом спрашивали у Мелентьева, затем, словно повинуясь каким-то неведомым внут­ренним силам или предчувствиям, его стал задавать и он сам. Некоторые же сви­дания с давними знакомыми оставляли в душе неприятный осадок. Так было и после случайной встречи с Евгением Беляковым.

—  У вас машина,, Виталий Петрович? — спросил он, здороваясь.

—  Нет, Женя, городской транспорт.

—Я подвезу вас.

—  Спасибо, буду признателен.

Он был старше Евгения. Так уж складывалась их жизнь, что Мелентьев много лет работал в организациях, которым Евгений непосредственно подчинялся. Несколько раз он обращался к нему с житейскими просьбами, и Виталий Петро­вич охотно исполнял их. Правда, однажды Беляков поставил его в неловкое поло­жение, намеренно исказив смысл своей просьбы, попросту говоря, обманул его. Впрочем, это было давно. С годами Женя нашел себя на хозяйственной рабо­те, затем вроде у него назревали какие-то неприятности, позже, говорили, обош­лось все благополучно.

Беляков открыл дверцу «Волги», пригласил Мелентьева в машину, включил мо­тор. В салоне тепло, уютно. За время, прошедшее со дня их последней встречи,

Евгений Романович заметно пополнел, в голосе появилась уверенность, на безы­мянном пальбе левой руки — массивный золотой перстень.

—Дорогой, — решил Виталий Петрович, — возможно, по заказу. — Он да­же хотел спросить о кольце с драгоценным камнем, да постеснялся. Прическа, одежда Белякова подтверждали его дружбу с модой. Машину вел он спокойно, чувствовалось, за рулем не новичок. Евгений охотно задавал вопросы и с удовольствием отвечал на них: говорили о работе, недавнем отпуске, вспо­минали знакомых.

На секунду он притормозил машину, слегка повернул голову и ловко поймал муху, которая неизвестно как оказалась в салоне. Затем не спеша открыл боковое стекло и выпустил ее на улицу.

— «Волга» прошла всего две тысячи километров, она сменила «Жигули», — продолжал знакомый. — В июне его сын окончил институт и был пристроен на хорошую работу. Через год-полтора у него будет повышение, затем он посту­пит в аспирантуру.

«Так уверенно говорит, — подумал Виталий Петрович, — словно все уже договорено наперед». Когда Мелентьев выходил из машины, вслед ему неслись мелодии любимой в молодости «Польки-бабочки», которую передавали по заяв­кам пограничников.

Он, конечно, хорошо понимал, что годы, отданные аппаратной работе, при более благоприятных условиях могли использоваться им лучше, с большей отда­чей сегодня. Но так уж получалось в жизни.

Жалел ли он о пройденном?

Нет.

Завидовал ли преуспевшим коллегам и знакомым?

Нет, внутренне даже радовался за многих из них: ребята умные, серьезно поработали в жизни, не распылялись, сразу нашли себя, были и остались хорошими товарищами. Десятую заповедь, предостерегающую от зависти, Мелентьев не нарушил. Хорошим людям должно быть хорошо в жизни, плохим — плохо, — продолжал считать он, по горькому опыту зная, что ревнивая практика часто не только меняет, но, по сути, и отрицает теорию.

Многолетние знакомые Виталия Петровича иногда казались ему участниками огромного радиуса заплыва, в котором, естественно, кто-то отставал, кого-то сно­сило, иные уплывали в сторону: уходили на глубину, исчезали и появлялись вновь, неожиданно всплывали, вырывались вперед, некоторые скрывались где-то там, за горизонтом.

Пересекаются, расходятся и встречаются вновь ближние и дальние дороги жизни, во многом — одинаковые, но всегда — такие непохожие друг на друга, с обязательными радостями и надеждами, неизбежными печалями и разочарова­ниями. За время, прожитое Мелентьевым, все его знакомые уплыли далеко от бе­рега, растянулись на много, много миль и на три с лишним десятилетия. Большинство из них, сам он доплыли до определенного, словно отмеченного кем- то, для каждого — своего, заданного квадрата акватории. Иных он терял из вида и снова находил. Были и такие, что исчезали навсегда.

213

Вместе с воспоминаниями приходит и грусть. Тихая, далекая, отблеском кост­ра. О многом напоминает память людям, заранее зная: прошлого не вернуть, не изменить. Зачем ты это делаешь, память?

Кто честно прожил жизнь,

Тот память светлую готов обнять на расстояньи.

А те, кто совесть растоптал, честь предал

Боятся прошлого, впритык не узнают его.

Виталий Петрович словно очнулся и посмотрел на часы. Обеденный пере­рыв близился к концу. Еще раз его взгляд невольно скользнул по витрине ма­газина «Букинист». «Ну вот, — невесело улыбнулся он. — За полчаса вспомнил свою жизнь — словно перелистал потертую рукопись с простым, не очень-то интересным, зато — поучительным сюжетом. Вроде бы все делал правильно, работал настойчиво, порою неистово, а в финале оказывается: не довел до кон­ца, не успел, трагический герой, не написал, не воспитал.. Слабое утешение для людей со сложным и противоречивым характером: отрицательный ре­зультат — тоже результат. Говорят, противоречивый, значит, интересный. Еще одно сомнительное успокоение. Главная беда человека — собственное не­совершенство, однако никто себя в этом не обвиняет. Вот и с отделом, в кото­рый вложил столько сил, надежд, энергии, тоже придется распрощаться. Да, а ведь окончательного решения я так и не принял, сказывается славянский характер: надежда на лучшее, любовь к сомнениям и вечное ожидание. Впрочем, есть еще время до понедельника. Нет, определенно нужна пере­стройка. Во мне самом».

Мелентьев повернулся и направился вверх по улице. У здания медицинской библиотеки он увидел толпу и услышал траурную мелодию.

—  Похороны в день реорганизации? Весьма кстати. Лучше не придумаешь. Смерть — последняя перестройка в жизни человека. Заманчивая и противоречи­вая, во многом — схожая, быстротечная жизнь — да и всегда неожиданная смерть! — словно сон, разные у всех.

Он осторожно обошел людей, затем вернулся, снял шляпу и тихо спросил у по­жилой женщины:

—  Простите, кто умер?

—  Профессор Бабушкин, — шепотом ответила она. — Пятидесяти лет от ро­ду. Многим он спас жизнь, сколько человек осталось у него в долгу?!

Слова доносились до Мелентьева откуда-то издалека.

«Почему я обязан многим, в первую очередь, себе? Отчего мне надо больше всех? Каждый день, как на войне. Мне не спешат отдавать долги. Наоборот. А что бы я пожелал себе сам?!»

—  На год старше меня, — вырвалось у него. — А готов ли я к смерти?? — Этот вопрос задал себе впервые. — В смерти каждого своя закономерность.

Женщина укоризненно посмотрела на незнакомого мужчину. Он виновато опустил глаза,, вздохнул. «Как мало осталось времени», — обожгла мысль. Впервые ощутив все это внутренне, физически, Виталий Петрович открыл для себя совер-

214

шенно новый смысл слова «жизнь», с ужасом осознав большой разрыв между тем, что раньше думал о ней и что понял сейчас, услышав о смерти в расцвете сил. Не жизни легкой надо просить, а смерти легкой. Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой, — подтвердила слова поговорки строка любимой с дет­ства комсомольской песни о гражданской войне.

«А как ты жизнь прожил, как оценишь свой путь?» Подобным вопросом, рано или поздно, задается каждый человек. Во всяком случае, порядочный. Ему почему-то вспомнилось выражение «Подлецу все к лицу». И неожиданно, словно услышал ответ на весьма трудную для себя проблему: «Стоящие у власти, как это ни странно на первый взгляд, больше нуждаются не в честных людях, а в лицеме­рах, подлецах и ничтожествах. Поэтому и окружают себя ими».

«Мир ловил меня и не поймал», — напомнила память авторскую надгробную надпись на могиле странствующего философа Сковороды.

—Чем на этот раз, современный мыслитель и гуманист, окончится для тебя поединок теории с практикой? — послышалась тревожная фраза. — Многое по­ложительное, хорошее в жизни часто не уживается с реальной действительнос­тью. На горе культурным растениям сорняки, их заглушающие, страшно живучи. Печальная истина.

Мелентьев промолчал.

В прошлом году, проходя мимо цистерны, из которой извлекали трепещу­щую рыбу, он невольно замедлил шаг. На больших металлических листах, небрежно брошенных на асфальт, словно чувствуя недоброе и не желая поко­ряться ему, двигалась, волновалась, трепыхала рыбья масса. Некоторые, пытаясь избежать неизбежное, серебряными стрелами взлетали вверх. Находясь в боль­шом резервуаре с водой, рыбы и не помышляли о базаре и следующей за ним раскаленной сковородке.

—Для настоящей жизни, воздушного полета нужны крылья, — внезапно про­мелькнула глубинная мысль. — Впрочем, счастливы ли свободные птицы? Разве единой свободой счастлив человек?

Обыденная рыночная картинка, на которую не стоило обращать внимания, запомнилась ему невольным срезом жизни, подспудными размышлениями о ней.

Коль с жизнью расставанья час настал, Прими последний бой, уйди непобежденный. Сказав «Прощай!» всему земному, Достойно Смерти дверь открой..

— Человек рождается для того, чтобы пожить немного и умереть, — утвержда­ла на днях старуха из соседнего подъезда. «Дикость какая-то, — подумал Виталий Петрович. — И великая мудрость природы», — согласился через минуту. Люди понимают жизнь, прожив ее, убедившись, что состарились они, а не время. Но теперь их никто не слышит: сейчас другие, вчерашние дети, спешат, торопят время, уверяя, что именно они схватят время за крылья, перегонят его. Откуда им знать, что так думают все люди, пока молоды, забывая, что вероломное время, в отличие от повседневной жизни, вечно, беспредельно. Время дружит с извечны-

ми желаниями, романтическими надеждами и несбыточной мечтой. Людям кажется, что они спешат за временем, вот-вот настигнут его, но в действительно­сти время все дальше и дальше уходит от них. Человек пытается догнать время скоростью, вечерней или заочной учебой, чтением в транспорте, наконец, воспо­минаниями. «Даже в отпуске, — размышлял Виталий Петрович, — люди стара­ются наверстать упущенное: читают, шьют, ремонтируют квартиры или маши­ны». Вспомнил знакомого, который в санатории писал брошюру о здоровом, полноценном отдыхе. Раньше люди ездили на лошадях и успевали. Сейчас мно­гие имеют машины и все равно опаздывают. В молодости мы радуемся скорости, с возрастом, услышав пронзительный визг тормозов, вдруг понимаем: чем выше скорость, тем больше люди не успевают. Быстротечное время похищает моло­дость, невозвратное время изменяет нас, превращает в своих заложников.

Он посмотрел на угрюмое небо, постоял немного, сказал протяжное «М-д-а-а» и, не зная, как быть дальше, медленно, словно по ветхому мостику, направился к уже не существующей работе.

«Что делать?!» — слышалось вместе с похоронным маршем и холодным резким ветром. Только сейчас, в обеденный перерыв, он до конца осознал, прочувствовал подлинный смысл слова «реорганизация». Не судилось.. Конец представлению, комедия окончена!

Заметив впереди военнослужащего в зеленой фуражке, невольно прибавил шаг. О жизни, подвигах, геройстве повседневном, о любви всегда с достоинством рассказывают нам защитников границы верные друзья. С боекомплектом автомат, ракетница, гранаты две, зеленые фуражки и погон. И через много лет после демобилизации он обязательно догонял пограничника — не сослуживец ли? Так, совершенно случайно, увидел майора Редько, бывшего курсового офице­ра. Он шел с полковником, поэтому, не нарушая доброй памяти Устав внутренней службы, подчеркивая глубокое уважение к нему, Виталий Пет­рович спросил разрешения старшего офицера обратиться к младшему по званию.

—  Товарищ майор, прошу прощения, ваша фамилия Редько?

—Совершенно верно.

—Тогда назовите, пожалуйста, мою фамилию.

Через несколько секунд последовал уверенный ответ:

—  Курсант Мелентьев!

Искренняя, в домашней обстановке встреча с Виктором Сергеевичем вско­лыхнула прошлое, надолго осталась в памяти. Через месяц после окончания учи­лища лейтенанты Арбеков, Кравченко и Мелентьев докладывали начальнику войск пограничного округа генералу Казакевичу о прибытии для продолжения службы. Получив назначение, заверили генерала в том, что оправдают его напут­ствие. А на следующий день, пожав друг другу руки, они расстались. Не зная, встретятся когда-нибудь. Возможность повстречаться с однокурсниками, пусть даже случайно, Виталий не отрицает и сегодня. Тем более, что подобное не­сколько раз состоялось в его жизни. Многое перебирали в памяти бывшие курсовой офицер и курсант. Весной — учебная застава, организация службы на ней, сигналы «Обнаружены следы!», «Прорыв в наш тыл!», поиски и задержания нарушителей границы. Здесь отдыхали в мокрых сапогах, не более двух-трех ча-

сов в сутки. Летний лагерь под Писаревкой, тактические занятия завершали окончание первого и второго курсов. Взвод в наступлении и обороне, многоки­лометровые переходы под палящим солнцем, с полной выкладкой. И офицер у милого колодца с табличкой «Вода отравлена!» На дальней окраине города утомленных курсантов встречал духовой оркестр. Маршевая музыка, ее бодрый, отважный характер воспитывают, зовут вперед, разговаривают с каждым на своем, четком и понятном, языке. Походный марш пробуждает чувство строя, потребность идти в ногу, расправляет усталые плечи. Даже солидного веса воин­ское снаряжение кажется намного легче. Музыка утверждает жизнь, оживляет надежды, мечты, побеждает усталость, грусть и непогоду. Музыка, ее внутрен­ний огонь творят чудеса! И это молодые люди запомнили навсегда. Услышав во­енную мелодию, из-под низких туч выглянуло радостное солнце. Вроде, на миг, а сопровождало курсантов, вместе с крылатой музыкой, до самого училища. Отблесками на лицах, погонах, счастливыми улыбками. Выпускной курс — ста­жировка на линейной заставе. Все это, и многое другое, помогало лучше понять себя и жизнь. Среди доброго прошлого вспоминали и о половине гантели, обна­руженной под матрасом Виталия командиром дивизиона во время внезапной проверки тумбочек и постелей в казарме.

—  А это что еще такое, курсант Мелентьев? — последовало его строгое обра­щение.

—  Половина гантели, товарищ подполковник!

—  Зачем?

—Для тренировки правой руки, чтобы не дрожала с пистолетом на огневом рубеже, товарищ подполковник!

Убеждение в правильности поступка, внутренняя, юношеская вера в справед­ливость, придавали его ответам твердость и обоснованность. Уверенность, иници­атива порождают творчество, помогают не повторять старых, не совершать новых ошибок.

—  Прошу показать, как вы это делаете.

Каждый вечер, после отбоя, он несколько минут держал на вытянутой руке двухкилограммовую часть ручного гимнастического снаряда с одним металличе­ским шаром и короткой рукояткой.

—  И каковы результаты? — последовал быстрый вопрос Дорошева.

—  «Отлично» на вчерашних зачетных стрельбах, товарищ подполковник!

По итогам проверки ему — за инициативу, трем курсантам — за образцовый порядок в казарме командир дивизиона объявил благодарность.

Виталий интересовался судьбою многих курсантов, в первую очередь, старши­ны дивизиона Арбекова Пришел он в училище старшим сержантом, имея солид­ный армейский опыт. Все годы, находясь не только в одной учебной группе, но и в казарме, повседневном общении, Мелентьев с интересом, себе на пользу, на­блюдал за ним. Спокойным, с широким кругозором, уверенным в себе. И это под­тверждалось не только на различных занятиях, требующих характера, принятия самостоятельных решений, а и в повседневной жизни. Естественно, такой человек вызывал уважение, для многих курсантов, в том числе и Виталия, стал безуслов­ным авторитетом.

217

Редько охотно рассказывал о том, что знал. Арбеков сейчас полковник, начальник тыла — заместитель командующего войсками пограничного округа по тылу. Окончил академию, награжден орденами Красной Звезды и «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР», медалями «За боевые заслуги» и «За отличие в охране государственной границы СССР».

—Пожалуй, это самая высокая должность, занимаемая курсантами нашего выпуска, да, возможно, и училища, — заметил Виктор Сергеевич. — Многим ребятам, — помолчав, сообщил он, — после нескольких лет офицерской службы, из-за демобилизации, пришлось стать гражданскими людьми. Однако и в новых условиях жизни армейское воспитание, знания и опыт, безусловно, пошли им на пользу.

—А какова судьба предшественника Арбекова, старшины дивизиона Николая Усачева?

—Ничего не слышал о нем. В училище ему, грамотному, твердых принципов командиру, прочили академию, блестящую карьеру. Но.. Вместе с тем весьма посредственный курсант Тимченков уже полковник. А ведь его даже поставить рядом нельзя ни с Усачевым, ни с Арбековым!

... О пропаже тапочек у курсанта Рутчина Арбеков объявил на вечерней повер­ке, а вскоре спросил у Мелентьева,, где находится его чемодан с личными вещами.

—  В каптерке, вместе с чемоданами всего курса.

—  Покажите мне.

Он спокойно снял его с полки, молча, с легким недоумением поставил на пол, мысленно спрашивая, что теперь делать с ним? Обратил внимание на клочок бумажки в руке и какую-то неуверенность, пожалуй, стеснительность в голосе старшины.

—  Откройте чемодан.

И только после этой короткой фразы догадался, будто ударило сильным током: «У меня ищут тапочки Рутчина?! А ведь Арбеков первым рекомендовал меня в партию!!» Не говоря ни слова, Виталий нагнулся, раскрыл чемодан, затем резко выпрямился и перевернул его. Майки, трусы, портянки, носовые платки и две общие тетради оказались у ног старшины.

—  Соберите вещи и поставьте чемодан на место.

Через несколько секунд после того, как старшина вышел, Мелентьев последо­вал за ним. У входа в канцелярию Арбеков разорвал и выбросил в урну смятый листок бумаги. Вскоре следопыт поневоле читал его содержание: «Товарищ стар­шина! Тапочки Рутчина в чемодане у курсанта Мелентьева». Обратил внимание на подпись прописными буквами — «ОБОЗРЕВАТЕЛЬ».

—  Обозреватель, обозреватель, сдерживая волнение, всякий раз, перечитывая текст, возмущаясь заново, гневно произносил он. — Какой подлец прячется под этим словом, на что рассчитывает он?!

Беспокойные, гнетущие мысли («Прорыв в наш тыл!») требовали немедлен­ных действий. Надо что-то предпринимать, защитить, оправдать себя!

—Обозреватель — это тот, кто обозревает, осматривает что-нибудь, или автор обзора, обозрения, — сопереживая, с готовностью подсказала чуткая, живая па­мять. — Обозреть — осмотреть, окинуть взглядом.

218

—Это ничего не проясняет! Обозреватель, обозреватель, — упорно продолжа­ла работать неотступная мысль. — Обоз, плестись в обозе, литературное, между­народное, военное обозрение. Опять не то!

Результаты напряженного мышления завершились внезапно: «Наш новый курс лекций называется «Обозно-вещевая служба».

—Обоз и обоз-ре-ватель, — задумчиво повторил он несколько раз оба слова, чувствуя, возможно, физически ощущая, что-то еще непознанное, какую-то тай­ную связь, даже зависимость между ними. — А что, если здесь скрывается разгад­ка фамилии негодяя?

В поисках безотлагательного, жгучего ответа, решил просмотреть конспекты курсантов всей группы. Не на самоподготовке, при всех, а в пустом классе Во время его уборки, завтра, в воскресенье, до обеда. Таким «счастливчиком», на не­делю раньше графика,, и оказался Виталий. Не зная фамилии анонимщика, он подошел к первому столу, быстро просмотрел стопку тетрадей, нашел «Обоз- но-вещевое снабжение». Конспект хороший, четко выделены темы, их основные вопросы. Второй, третий, пятый столы, десятки толстых тетрадей в плотных ко­ленкоровых переплетах. И ни одна из них не отвечает на мучительный вопрос!

—  Неужели придется искать в другом месте? Тогда где? Время на розыск ис­текает, его не отложишь на позже. Где искать-то, как отмыться от грязи?! А что подумал старшина Арбеков обо мне?

На миг ощутил собственное бессилие, незащищенность («В чем оправдывать­ся, унижение, позор-то какой!!»). И эти гнетущие душевные переживания обязан во что бы то ни стало преодолеть! У пачки конспектов Зеленского, с которым давно не сложились отношения, минуту постоял, словно готовясь к последнему испытанию. А что, если он действительно тот самый клеветник?!

—  У всякого свои склонности, так на роду написано, — послышалось ему. — Не уважающие совесть и достоинство ходят чужими дорогами, ими правят зависть, жадность, зло, живущие в каждом из нас.

Ученическая тетрадь Зеленского, озаглавленная прописными буквами «Обоз- но-вещевое снабжение», подтвердила опасение Виталия. Первая часть слов «обоз» в анонимке и «обозно..» на обложке тетради полностью совпали, оказа­лись написаны одной рукой, одинаковыми чернилами. Первичные чувства мгно­венной радости обнаруженного (гора с плеч!) сменились ощущением брезгливо­сти, презрением к поступку теперь уже известного автора. Когда Мелентьев предъявил склеенный листок бумаги и заглавие конспекта старшине, Александр Васильевич внимательно прочитал их, полистал небрежно заполненные страницы.

—  Я сразу понял, что это ложь, однако проверить обязан был. Думаю, аноним­ка — его последний грязный проступок на курсе.

Через две недели Зеленский был отчислен из училища.

... Обидно, больно, что ни говори, очень быстро завершили свой путь Валя Ла­вров, Саша Кравченко, Ваня Манжиров... С опозданием, Виталий мысленно прощался с однокашниками. Пусть земля им будет пухом.. И сегодня он мно­гое вспоминает, видит их глазами молодости, какими остались в памяти и на фотографиях тех лет.

7

В коридоре главка,, заметив Великанова и его зама,, Мелентьев решил посове­товаться с ними.

—Обращаюсь к вам как ко вчерашнему начальству.

—  Мы вас рекомендовали на заворга объединения. К сожалению, нас не послу­шали, — ответил Великанов. — Зайдите к Михаилу Семеновичу сейчас. После обе­да он всегда один, — посоветовал начальник уже не существующего управления.

Мелентьев поблагодарил, решив: «А что? И зайду!». Войдя в приемную, он по­чувствовал усталость.

—  Михаил Семенович вернулся с обеда? — спросил секретаря, пожилую, сим­патичную женщину.

—  А он еще и не уходил обедать.

Виталий Петрович растерялся: и здесь не везет! Но вдруг дверь кабинета отво­рилась и Михаил Семенович сам пригласил зайти, будто специально ожидал его.

—  Михаил Семенович, — неуверенно начал Виталий Петрович. — До обеда вы предложили мне два места.. Я подумал и решил, что они совершенно не подхо­дят мне.

—Другого у нас ничего нет, — развел руками замминистра и тут же спросил: — А почему, собственно, вы отказываетесь от них?

—  Я никогда не работал на материально-ответственных должностях, всю жизнь избегал их, у меня нет знаний, практики, наконец. предприимчивости. — Он был глубоко убежден в том, что говорил. — Уверен, хозяйственный работник из меня не получится: здесь масса проблем, которые просто недоступны мне.

—  А многие стремятся попасть на такую работу, — с улыбкой последовал ответ.

—  К сожалению, я не справлюсь с ней.

—  Научитесь.

—  Мне поздно переучиваться, — вздохнул Мелентьев и вдруг спросил: — Ми­хаил Семенович, скажите, пожалуйста, за два года совместной работы у вас были какие-нибудь замечания ко мне? Серьезные?

«Неприлично, стыдно хвалить себя, но обстоятельства заставляют». В иных ус­ловиях никогда не стал бы доказывать, что много работает, старается, серьезных замечаний не имеет. Плохо работать позволить себе не может. Считал, что началь­ству давно известно это.

—  Замечаний нет, вы знаете дело, требовательный, проявляете инициативу.

—  Тогда, возможно, вы недовольны отделом?

—  И отдел работает хорошо. Поэтому вам и предлагают на выбор две должности. Некоторым подразделениям министерства нужна квалифициро­ванная помощь. Мы стараемся укреплять эти участки грамотными людьми.

Будучи глубоко убежденным в своей правоте, Мелентьев говорил откровенно, что думал, порою резко, срываясь, понимая, что не всегда это приятно собеседни­ку, тем более — старшему по должности, но говорил.

«Смотрите, я ничего не скрываю: неужели так трудно понять, наконец, прав­ду? Это же по-человечески просто, убедительно», — казалось, было главным в его

220

словах. В этом видел их смысл, считал единственно приемлемой формой. Одно­временно понимал, подобные разговоры напоминают движение по тонкому льду. Не умел, не мог льстить, изворачиваться, просить милостыню. Грязно, унизитель­но, наконец, противно! Такие переговоры Виталий Петрович называл «Вызываю огонь на себя».

—Понимаете, Михаил Семенович, люди-то на работу приходят, но работать не все желают. Создают ее видимость, со стороны посмотришь — каждый занят, а на самом деле.

—А вы учите, воспитывайте, — последовал совет.

И на это у Мелентьева нашелся ответ.

—Учатся при желании, обязательно — на низовой работе, в первичном, рай­онном звене, воспитывают — родители, школа, армия, институт. В министерстве надо работать, давать отдачу.

Михаил Семенович промолчал. Воспользовавшись паузой, он продолжил свою мысль.

—Что греха таить? Иногда приходится брать на работу по звонку. Я понимаю, многое остается за кадром. Пусть на отдел будет один такой... человек со стороны, от силы — два, но надо выдерживать здоровые, разумные проценты! Кто-то же должен работать! Создается положение, противоречащее здравому смыслу. Жареный лед.

—Вот вы и наведете порядок на новом месте.

Виталий Петрович решил вести разговор до конца.

—  Извините, пожалуйста, Михаил Семенович, за нескромный вопрос. Скажи­те откровенно, разве я не могу работать в объединении на прежней должности?

Собеседник едва заметно улыбнулся.

—  Вполне могли бы, но Олег Захарович говорит, что она уже занята.

—  Кем?

—  Муратовым.

—  Прошу прощения, но, при наличии пенсии, он вполне может идти на заслу­женный отдых. Его внуки, наверное, старше моих детей.

—Да,, пенсия у него солидная.

Ответ подбодрил Мелентьева,, и он решил поговорить начистоту.

—  Откровенно говоря, трудно было создавать отдел, не всем нравилось. Шеп­тались по углам, собирали, словно старьевщики, мнения недовольных, жалова­лись, говорили об ухудшении микроклимата, о чем угодно, только не о дисципли­не или конкретно сделанном за день. Слушали мой отчет о работе отдела.

—  Я был на нем, — перебил Михаил Семенович, — и, как помните, молчал: не мог согласиться с тем, каким вас хотели представить. Не верил. Со многим из того, о чем вы говорили в своем выступлении, я внутренне соглашался, поэтому решил не спешить высказывать свое мнение. Теперь понимаю, поступил пра­вильно, не послушав тех, кто заранее настраивал меня против вас, подавая все в черных красках.

Виталий Петрович искренне поблагодарил.

—   За счет работы легко быть хорошим и добреньким, — продолжал он после паузы. — Эдаким сюсюкающим, розовощеким, многоликим божень-

кой, и нашим и вашим. Бесконфликтным, всем улыбающимся, в глубине — равнодушным, безликим, поэтому — непобедимым. Бездарные люди, словно моллюски, наглухо закрывают свои уши-створки. И сам всегда доволен со­бой, и тобою все удовлетворены. Растворился в собственном благополучии, — горячился Мелентьев. — Поэтому и уходить обидно, коллектив, словно часовой механизм. Вы думаете, на такую зарплату легко создать настоящий отдел? Не заполнить его случайными людьми, а найти тех, кто работал бы на совесть. Столько затрачено времени, усилий. Сейчас сотрудники, кончив ра­боту, просят новую. Говорят, неудобно отсиживаться, ничего не делать. Стыдно. Это и есть микроклимат. У меня осталось столько неосуществлен­ных планов, творческих задумок. Все это неожиданно потеряло смысл. Жал­ко, больно, обидно, но — факт! Впрочем, — резко оборвал он себя, — не в планах, конечно, дело!

Именно в это непродолжительное время Мелентьев поднялся над собы­тием, мучившим его, нашел, наконец, ощутил ответ на вопрос «Что делать?!» «Дождь? Непогода? Нет дождя!» Внутренняя напряженная борьба разреши­лась неожиданно просто: «Надо искать работу! Не беда, — пронеслось в голо­ве. — Трагедии отменяются!» — Простота, ясность этой мысли сейчас даже не удивила его. — Не хочет меня Олег Захарович — и не надо. В конце кон­цов, ему виднее! Не стану же я унижаться, навязывать себя. Так будет другая работа!»

Приняв нелегкое решение, Мелентьев словно родился заново, ощутил поч­ву под ногами, обрел второе дыхание. Он вновь почувствовал в себе силу, уве­ренность. Волнения остались позади, напряженная моральная борьба завер­шилась. Это возвысило его над реорганизацией, помогло осознать, что переша­гнул через нее, оставил позади, как и многие в жизни неприятности. Вспомнил­ся совет психологов менять работу раз в пять — семь лет. Во избежание про­фессионального застоя. Его сменил курсантский афоризм: «У жизни молодое лицо. Жизнь тем и хороша, что самое трудное всегда впереди».

—  Мне приходилось изредка звонить Олегу Захаровичу — уже спокойно продолжал он, — настойчиво, возможно, излишне упорно напоминать о сроках. Этого требовали работа, дела. Вы подписывали документы, а я обязан был до­кладывать начальнику главка об их исполнении.

—  Правильно поступали.

—   Возможно, Олегу Захаровичу моя упрямость и не понравилась. Везде гово­рят, пишут, что главным в служебных отношениях должны стать работа, ее ре­зультат, а не личные симпатии. Иначе теряется цель, смысл работы. Чай пить в гости давно уже не ходим! Жизнь требует от людей правды, охотно рассужда­ет о демократии, инакомыслии, однако, вероломная, сама не любит, многих же­стоко карает за них. В поисках справедливости мы забываем о том, что правда часто презирается именно теми, кто страстно ратует за нее.

Мелентьев умолк. Молчал и замминистра, внимательно рассматривая поли­ровку стола, а затем вдруг спросил:

—  Сколько вам лет, Виталий Петрович?

—  Много, Михаил Семенович, уже много. До сегодняшнего дня мне порою

222

еще казалось, что прожита не основная жизнь, а лишь часть, вступление в нее. Сама жизнь, главное в ней еще впереди, не найдено, не совершено. Где-то в глу­бине души все еще жила юношеская мечта. Словно находился в дальнем стран­ствии или длительной командировке: вернусь из поездки — и начнется настоя­щая жизнь. Но, увы.. Мой школьный товарищ говорит, что в следующем году нам обоим будет сто лет. Не заметил, когда и пролетели. Уже наши учителя учат на­ших детей, а мне порою кажется, что и я школьник, изредка вижу сны, в которых осталось что-то нерешенным по алгебре. Только сейчас, в обеденный перерыв, по­нял, что я уже... уже неперспективный.

—  Ну, зачем вы так. Пятьдесят лет — это не старость, наоборот — расцвет сил, зрелость человека И о перспективе вы напрасно, она у вас есть.

—  Какая уж там, — махнул рукой Мелентьев.

—  Одну минуту, Виталий Петрович, не машите, — остановил его замминист­ра. — Задали вы мне работенку. Надо подумать. Давайте через пару дней вернем­ся к нашему разговору. Обязательно зайдите ко мне в понедельник. После обеден­ного перерыва.

8

Отшумели юность, годы, вместе с непогодой, Заживились раны, утихли обида и печаль. Многое из жизни унесем с собою: С памятью о прошлом расставаться жаль.

Уже будучи на пенсии, Мелентьев как-то прочитал на мраморной плите зда­ния о том, что здесь, с тысяча девятьсот пятьдесят пятого года располагалось. высшее инженерное... училище противовоздушной обороны.

«Правильно сделали, написав о частице нашей славной истории. Подобный текст украшает здание». После вторичного прочтения ему увиделись настенные изображения армейской жизни на верхней части многоэтажного здания, в кото­ром прошли годы его курсантской юности. Он подумал о том, что к военной те­матике, воспроизведенной в художественном образе, нужен и текст. Мысленно представил его. «В этом здании с тысяча девятьсот тридцать первого года находилась 2-я школа пограничной охраны и войск ОГПУ, затем пограничное военное училище». Многое вспоминалось ему. Разумеется, двадцать восьмое мая, День пограничника, который (пять с лишним десятилетий) ежегодно отмечал. Казалось, заново переживал свою курсантскую и лейтенантскую молодость, служ­бу, встречался с однополчанами. Обязательно вспоминался ему и один из призы­вов ЦК партии тех лет к первомайским праздникам и годовщинам Великой Ок­тябрьской социалистической революции. Их читали и перечитывали, ими заслу­женно гордился каждый воин границы.

«Да здравствуют советские пограничники — зоркие часовые священных рубе­жей нашей Родины!»

223

В день профессионального праздника радио столицы, вместе с поздравлени­ями, транслировало песни по заявкам пограничников. Он и сегодня охотно слу­шает и поет песни своей юности: «В белых просторах», «Шуми, Амур, шуми, наш батюшка», которые исполняли в курсантском хоре, «Грустные ивы», «Далеко-далеко..», «Солдатский вальс», «Офицеры», любимую с ребяческих лет «Катюшу». Возможно, и она влияла на его поступление в училище. Выбор, о котором никогда не сожалел.

Предвоенные, Отечественной войны, и песни послевоенных лет, их история, простые, незабываемые слова, мелодии и сегодня греют душу, возвращают в про­житое, зовут в будущее. Мелодичные, жизнерадостные, сердечные. Для иного, враждебным взглядом, ничего особенного в них и нет. Наоборот. Однако для Виталия Петровича они навсегда остались близкими, родными песнями его детства и молодости, жизни народа тех тяжелых и мужественных лет.

... Вначале он удивлялся, казалось бы, непрошенным слезам, что вызывались ус­лышанным и увиденным на экране телевизора. Первые слезы сразу вытирал, было как-то неудобно, вроде, даже стыдно перед задушевными песнями, самим собою. А вскоре забывал о них. Когда же, в знак особого уважения к песне, зал вставал, невольно видел и себя в нем... Не специальное образование, исполнение, различие возраста в жгучем споре о вчерашней и сегодняшней музыке и песне, а мораль, культура, достоинство общества тому причина. С годами музыка обна­деживает, помогает по-новому увидеть и понять себя, прожитое, настоящее и даже завтрашний день.

— Слезы радости и чуткой памяти не осуждают, а благодарят, в них нет ниче­го зазорного, — вскоре понял Мелентьев.

Он заранее готовился к праздничным концертам в дни защитника Отечества, Победы, пограничника. И, конечно, к параду Победы. С волнением слушая каж­дое слово диктора, песни боевых лет, видел отца,, за многое благодарил его, вновь и вновь вспоминал свое суровое детство. Идущие торжественным маршем, под всегда волнующую музыку военных оркестров ребята в армейской форме напо­минали ему себя, неоднократного участника майских и октябрьских парадов в городе своей юности, на самой большой площади Европы. Ему слышались неиз­менные аплодисменты каждому курсантскому батальону пограничников, прохо­дящему мимо трибун. Он вновь испытывал святое чувство строя молодых защит­ников Родины, уверенно, со звонкой песней, плечом к плечу идущих по жизни. И, подобно миллионам ветеранов, людей старшего возраста бывшего СССР, не в первый раз задавался жутким вопросом «Как же так?? Народ выстоял, победил в невероятно лютой войне, ему бы пользоваться плодами беспримерно­го успеха, радоваться жизни, а он вымирает от нищеты!»

Все годы после демобилизации, читая различные газеты и журналы, он неволь­но обращал внимание на пограничную тематику. Несколько раз встречал фамилии однополчан, дважды — места службы. Увидев в библиотеке шесть солидных томов, посвященных пограничным войскам, внимательно прочитал каждый из них. Героическая история нашей границы в документах и материалах! С 1918 по 1950-й годы. Особенно волновался, читая (целый том) «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне, 1941». В его отряде служил пограничник,

224

Герой Советского Союза, который первый день войны встретил начальником заставы. Как и ранее, не оставляет без внимания сокращенные обозначения военных учебных заведений. Первое место среди них, естественно, принадлежит его училищу — ХПВУ! Среди дорогих ему книг, которыми гордился по праву, — сборник «Пограничники» в серии «Жизнь замечательных людей», посвященный 55-летию Пограничных войск, и научно-популярное издание «Пограничники» в серии «Энциклопедия военного искусства». Пограничники бывшими не бывают!

Столики с орденами и медалями на центральной площади всякий раз напомина­ли Виталию Петровичу многочисленные конфликты прошлого с настоящим, скан­дальные рекламы типа«Купим дорого наградные документы, награды, кортики, саб­ли...» Позор! Боевые награды — признаки особых военных заслуг — скупают, прода­ют, воруют, из-за них даже гибнут ветераны! Награды надо заслужить, хранить семейной реликвией, но не торговать ими! Вместе с огненными шрамами, фронто­выми письмами, сединой и стареющей памятью ветеранов войны о многом и сегод­ня кровоточит каждая награда. Раньше он с возмущением проходил мимо спекулян­тов, что же заставило его сейчас остановиться? Нагрудные знаки «Гвардия», «Отлич­ный артиллерист», «Отличный танкист», «Отличный разведчик»? Не сразу поняв, что движет им, Мелентьев подсознательно искал среди наград самую дорогую его сердцу.

—  Мужчина, что вам надо? — обратился к нему средних лет продавец.

Словно не решаясь выдать сокровенное, он ответил лишь после небольшой паузы.

—  Ищу нагрудный знак «Отличный пограничник».

—  Медаль «За отличие в охране государственной границы СССР» и нагрудный знак «Отличный пограничник» к нам попадают очень редко. Пограничники не продают свои награды.

—  И правильно делают, молодцы! — с искренней радостью ответил седой мужчина.

И все же какой-то глубинный смысл заставлял его продолжать розыски. Возможно, щедрая на добро память, юность в зеленых погонах или первая лю­бовь. Со временем он осознал — это было ощущение близости, не прерванная временем духовная связь с границей.

«Не купить нагрудный знак, — убеждал он свое отношение к продаже наград, — а приобрести его». Виталий Петрович хорошо понимал одинаковый смысл обоих слов, однако «приобрести» звучало более терпимо.

«Блошиный» рынок удивил его своим названием и обилием старых, казалось, давно забытых, оставленных на земле, вещей. Целый город прошлого и позапро­шлого, отжившего, ушедшего в небытие. Однако многие искали и находили здесь что-то полезное для себя. На продолговатом лоскуте ткани красовались еще с военного детства глубоко уважаемые им ордена Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны, медаль «За отвагу». Рядом — нагрудные знаки, старые монеты, и всевозможные значки. «Отличный пограничник» он увидел сра­зу: на фоне щита пограничник с автоматом, пограничный столб и Спасская баш­ня Кремля. Молча, внешне спокойно, взял его в руку. Вопрос иметь, не иметь награду отпал сам по себе, положительное решение созрело давно. Задумчиво, словно впервые, рассматривал долгожданную находку, пока не услышал недо­вольный голос молодого, но уже с излишним весом, продавца.

—Если не будете покупать товар, положите его на место!

«Товар»!!! Дожились! Казалось, большего оскорбления нельзя и придумать!

—Это не «товар», а нагрудный знак «Отличный пограничник»! Им награжда­ются за образцовое несение службы по охране государственной границы!

Дома он впервые подумал о том, что его медаль «За отличие в охране государ­ственной границы СССР» и приобретенный нагрудный знак «Отличный погра­ничник», возможно, обладают положительной энергией, моральным воздействи­ем согревают душу пограничников. Это внутреннее чувство и сейчас порождает у Мелентьева желание, увидев зеленую фуражку, подойти и пожать руку воину границы. Теперь обе награды, словно память и жизнь, будут вместе, в централь­ном ящике письменного стола. Выдвигая его по необходимости, он всякий раз за­ново встречался с молодостью, добрым словом вспоминал Пограничные войска, трудные, однако достойно прожитые годы.

Как-то, проходя мимо газетного киоска, он увидел в витрине журнал «Погра­ничник». От неожиданности остановился. Да, да,, это был он! «Журнал «Погранич­ник» — замполиту друг, начальнику помощник!», вспомнился афоризм, впервые услышанный в училище, затем — многократно подтвержденный жизнью.

—  Здравствуй, юность лейтенантская, воспитатель многих поколений погра­ничников, журнал, который и сегодня дорог мне!

На обложке, рядом с названием журнала, выделялся орден Красной Звезды.

—  Здорово, поздравляю, брат, с боевой наградой! Вместе с пограничными на­рядами журнал «Пограничник» охраняет Родину свою!

Дома, внимательно рассматривая его, он вспоминал прошлое, оно казалось ему рядом, на расстоянии вытянутой руки. За многие десятилетия издание уве­личилось чуть ли не вдвое количеством страниц, стало солиднее, расширилась тематика, больше появилось иллюстраций. Однако основа материала, как и на­звание журнала, остались прежние: охрана государственной границы, воинское воспитание и передовой опыт, будни, культура и спорт, быт пограничников. И молодой офицер, и сравнительно молодой, тогда еще только военно-полити­ческий журнал «Пограничник» десятилетиями хранили взаимное уважение, благодарность и добрую память друг о друге. В шелесте страниц ему послышал­ся ответ журнала.

—  Я тоже рад встрече, хорошо помню совместную работу, постоянное содей­ствие неугомонному заместителю начальника заставы по политчасти. В первую очередь, возможными материалами и советами по воспитанию личного состава. Сердечное спасибо за память, доброе слово и высокую оценку моей работы.

Виталий Петрович помолчал немного, затем произнес вслух:

—Дальнейших успехов тебе, уважаемый, ордена Красной Звезды, обществен­но-политический и литературно-художественный журнал «Пограничник»!

В какой уж раз Виталий Петрович с гордостью подумал о Пограничных вой­сках. Ни в коей мере не умаляя другие рода войск, заслуженно уважая их, он все же считал, что среди пограничников существует особое товарищество, братство, порождаемое условиями службы и жизни, свойственной только им.

Много лет тому он стал невольным свидетелем уличного разговора, который и сейчас услышался ему.

226

—Бабушка, а вон солдат идет, — громко объявил симпатичный малыш с игру­шечным автоматом в руке.

—Это не просто солдат, а еще и пограничник! — почтительно ответила седая женщина. — Запомни: слово «пограничник» говорится с достоинством.

... Сразу после училища Мелентьев переписывался сВикторомИоновым и Колей Литвиновым. Правда, не долго. Перемены места службы, большие ли расстояния то­му виною, увлеченность работой или женитьба друзей, сейчас уже трудно сказать. А вот добрая память об учебе с ребятами, самом училище, его офицерах сохранилась по сей день. На всю жизнь запомнился и номер курсантского карабина — 35715.

Сорок девять лет поддерживает Виталий Петрович связь с однополчанами. Вначале — с тремя, а после внезапной смерти старшего лейтенанта Володи Барков- ского (его адрес помнится до сих пор: Магаданская область, Беринговский район, поселок Хатырка) — и сегодня переписывается с (теперь уже) полковником Васи­лием Тимофеевичем Кочетковым и майором Реуцковым Федором Ивановичем. Оба участники Великой Отечественной войны, ветераны отряда и Погранвойск, давно на пенсии. После войны закончили школу, институт, женились, воспитали детей. Все трое делятся скромными, их возраста новостями, поздравляют друг дру­га с праздниками, днем рождения, обязательно — с Днем пограничника. Запомни­лась прошлогодняя телеграмма Реуцкого: «Сегодня день когда вспоминаем нашу тревожную молодость». Каждый бережет письма друзей, изредка перечитывает их. Если всегда ожидаемая весточка запаздывает, адресаты волнуются..

С годами мудрости переписка стала обязательной частью их духовной жизни, своеобразной характеристикой каждого. Письма Реуцкого отличаются спокой­ствием, литературно-философскими рассуждениями о прожитом, сделанном в жизни, обязательных законах природы. Его пограничная часть воевала под Ста­линградом, здесь он был ранен и контужен, после госпиталя вернулся на фронт. По просьбе Центрального музея Пограничных войск России написал воспомина­ния об участии в Отечественной войне. Находясь на пенсии, Федор Иванович ра­ботал в историческом музее, публиковал интересные статьи, редактировал книги.

Со школьных лет Кочетков мечтал об армии, еще подпаском учился ползать по-пластунски. В годы Отечественной войны семнадцатилетним рядовым охранял вагоны с боеприпасами, непрерывно доставляемыми на фронт. Узнал и бомбарди­ровки, и взрывы вагонов, и бессонные ночи. И многое другое, о чем и сейчас больно вспоминать. После войны служба продолжалась в пограничном училище, затем — на заставе. Заместитель начальника, комсорг погранкомендатуры, начальник заставы, офицер погранотряда Василий Тимофеевич обладает изумительной памятью. И не только о тяжелом военном детстве, оккупации, как фашисты расстреливали и веша­ли мирных граждан, но и о жизни родного погранотряда,, всей истории Отечествен­ной войны. Помнит фамилии, имена и отчества министров обороны, командующих фронтами, время их пребывания на должностях, начале и завершении каждой важ­ной операции, последующую судьбу военачальников

При иных обстоятельствах по-другому сложилась бы жизнь Кочеткова и Реуц­кого, полнее реализовали бы заложенное в них. Возможно, кроме доброго имени, оставили бы и след на Земле, не растворились во времени. В этом Мелентьев глу­боко убежден. Федора Ивановича природа создала для научной работы, место Василия Тимофеевича — в Институте военной истории, редакциях военных жур­налов. Грустный факт: подавляющее большинство людей не находят, близко идут, или обретают с опозданием свое призвание.

Если обиды и неудачи, волнения и грусть ранее терзали душу, то сейчас, мыс­ленным общением с прожитым, они порождают глубокие раздумья и бессонные ночи. Жизнь полна извечных вопросов и столь же древних ответов на них. Как и все люди старшего поколения, Федор Иванович Реуцков, Василий Тимофеевич Кочетков, Виталий Петрович Мелентьев, если им не спится, воспроизводят в уп­рямой памяти былое. О многом спрашивают друг у друга, чему-то радуются, ко­го-то благодарят и о чем-то не в первый раз искренне сожалеют. Память, как и человек, живет своей жизнью.

.Нечаянно узнав о том, что Сергеев перенес три инсульта, несколько лет не выходит на улицу, к нему зачастила «скорая», Мелентьев призадумался. Тяжкая старость, словно окончательный приговор, обжалованию не подлежит. Кто из лю­дей в годах верит завтрашнему дню, каким мыслится, а окажется в действитель­ности он? За прошедшее время, по воле случая, несколько раз они встречались, обменивались традиционными, мало что говорящими фразами, передавали при­веты женам и расходились.

Отыскав в письменном столе потрепанный телефонный алфавит, которым давно не пользовался, медленно перелистывал страницы. Найдя забытый номер, помимо воли, многое вспомнил. После набора цифр хотел спросить «Это прием­ная Ярослава Маратовича или Нины Прокофьевны?», затем сказать, что решил сам себя пригласить к вам в гости. Однако понял, что при больном подобные шут­ки молодости неуместны.

Голос Нины остался прежним, она узнала его, напомнила,, как пройти («Дорогу не забыл?»), затем передала трубку мужу. Голос дряхлого старика с благодарностью подтвердил приглашение. Не посвященный в их отношения мог предположить о вчерашнем, но никак не сорокалетней давности разговоре. Дверь открыл Слава, они обнялись, он поцеловал руку Нине. Она мало изменилась, у него же прежними остались только глаза, правда,, уже печальные. Букет роз, шампанское могут напо­мнить, но никогда не вернут прошлое. Глухое время меняет каждого на свой лад, бо­лезнь никого не красит. «Кто бы подумал, мог представить Ярослава таким?» — не соглашался Виталий с горькой мыслью, которая будет долго преследовать его.

За столом говорили радушная хозяйка и словоохотливый гость, хозяин в основном молчал. Обсуждали многое, кроме его заболевания, больше — прошлое, меньше — сегодняшний день. Откровенно, словно вчерашним, вспоми­нали молодость, работы, знакомых, взрослых детей, внуков. Слава спросил о его родной сестре.

—Тогда она была школьница, сейчас — пенсионерка.

О том, что доктор наук, профессор Сергеев много лет заведовал кафедрой, Ме- лентьев знал. А вот о звании «Заслуженный деятель культуры», награждении дву­мя орденами услышал впервые. Подтверждали сказанное две большие фотогра­фии, на которых высокие престижные награды ему вручали первые лица респуб­лики. Вот уже третий день они ожидают попутную машину, чтобы доехать

228

до приусадебного участка. Когда многое уже вспомнили и рассказали — говори­ли ведь, считай, о прожитой жизни! — хозяйка, словно нарушая многолетнюю молчаливую договоренность, задала неожиданный вопрос. Откровенно говоря, внезапным его не назовешь. За прошедшие годы он много раз спрашивал об этом у себя, и столько же отвечал. Пожалуй, отзывался даже больше, чем спрашивал, неоднократно вспоминая печальный факт.

—Виталик, скажи, пожалуйста, что же произошло, в чем причина вашего разрыва?! Для меня, родственников и по сей день это остается тайной за се­мью печатями.

Вопрос не застал врасплох, однако с ответом он помедлил. Можно почти дослов­но повторить последний телефонный разговор, напомнить автограф на его брошю­ре: «Другу и единомышленнику Виталию от автора». Вскоре после размолвки жена хотела о чем-то посоветоваться со Славой. Я должен был попросить его о встрече.

—  Мы много лет дружим семьями, ты хорошо знаешь его, Нину, надеюсь, наши товарищеские отношения продолжаются. Сейчас обращаться к нему мне неудобно, позвони сама.

Уважительным разговором Ярослава с ней Вера осталась довольна, он охотно примет ее, но только в начале следующей недели.

—  Раньше не могу, сильно занят, извини, пожалуйста.

В понедельник секретарь приемной дважды повторила весьма удивленной по­сетительнице о том, что Ярослав Маратович с сегодняшнего дня в отпуске.

... Стоит ли извлекать из прошлого щемущую боль, отстаивать, пусть и верное мнение? Спорить и сегодня? Но он пришел совершенно не для полемики! Вспом­нилась фраза «Врачебная, во благо больного, ложь».

—Думается, поводом для разрыва послужила моя чрезмерная требователь­ность к дружбе. Мы по-разному понимали это слово.

Собеседники промолчали. Вполне возможно, это соответствовало их мнению, или желанию. Вот и хорошо. После короткой паузы задушевный разговор про­должился. Он мог оказаться бесконечным, если бы не внезапно переполненные ночной темнотой изумленные окна квартир. Они подсказали присутствующим о позднем времени, напомнили еще одно выражение их веселой молодости: «Граждане гости, не надоели ли вам хозяева?»

Придя домой, он позвонил Славе, еще раз искренне поблагодарил за гостеп­риимство и внимание. Задушевная беседа породила колючие вопросы, на кото­рые ему надлежало ответить самому себе. Как же так? Еще недавно у Сергеевых было много знакомых, с кем-то создались хорошие, с иными — отбросим слу­жебное лицемерие! — естественно, не ахти какие отношения. С коллегами виделись чаще, с друзьями по жизни встречались в будни и праздники, дни рож­дения, на иных торжествах. Сегодня же никто даже не позвонит больному товарищу. Хотя бы ради приличия, доброй памяти, самоуважения. Словно лиши­лись, отказались от прошлого, в какой уж раз — сами от себя. Почему вчерашнее окружение, общество сегодня отворачивается от пенсионеров? Такое же позор­ное безразличие ожидает каждого в недалеком будущем. В этом сокрыто что-то глубокое, противное, унизительное для нас. Кто мы, почему и сколько еще времени оставаться такими?!

229

—Наверное, Ярославу понравился ответ на неумолимый, обжигающий вопрос «Кто виноват?» Нина, возможно, и не поверила мне. Однако, главное — я не обидел их.

И, пожалуй, самая тревожная проблема, которую он так и не смог решить. Его пребывание у Сергеевых — это умение (сверх запоздалое!) прощать, душев­ное очищение, визит вежливости? Или восстановление дружеских отношений?

Осенний золота букетик Заброшенной могиле дружбы ...

В прошлом году на двери кабинета районной поликлиники Виталий Петрович прочитал фамилию врача — Ролдугин Николай Степанович. И сразу вспомнил Ролдугина Ивана Степановича,, помощника начальника политотдела погранотря- да по комсомольской работе. С ним сложились хорошие отношения, в семейном альбоме Виталия хранятся две фотографии сидящих рядом старшего лейтенанта Ролдугина и лейтенанта Мелентьева. Немного постояв, он осторожно постучал в дверь, спросил разрешения войти, представился родному брату однополчанина. В разное время Кочетков и Реуцков сообщали о том, что Ролдугин, окончив Воен­ный институт, много лет служил в Средней Азии, с должности заместителя начальника политотдела округа переведен в Москву, в Главное управление по­гранвойск страны. С годами возглавил политотдел Камчатского пограничного округа. Сейчас генерал-майор Ролдугин на пенсии, живет в Москве, дружит с внуками, воспитывает будущих воинов границы.

Николай Степанович охотно дал номер его домашнего телефона. Когда в труб­ке мужской голос сказал «Я слушаю», Виталий Петрович поздоровался и попро­сил Ивана Степановича.

—  Ролдугин у телефона.

—  Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, докладывает лейтенант Мелентьев, пятнадцатая погранзастава. — Он назвал годы совместной службы, номер всю жизнь близкого погранотряда. — Ваня, рад приветствовать тебя!

—Виталий, дорогой, здравствуй! Откуда ты, большое спасибо, что нашел меня! Сегодня ночь не буду спать. Жизнь прошла, что в окно посмотрел...

Конечно, Виталий написал о себе, ответом последовал рассказ о напряженной учебе в Военном институте, четырнадцатилетней службе в Средней Азии, работе в Москве и на Камчатке.

—  Служить было трудно, — откровенно писал Ролдугин, — однако интересно. Порою складывались весьма не простые обстоятельства,, требующие правильного решения и личной ответственности. Пограничная служба добрым словом вспо­минается и на пенсии.

Иван Степанович искренне сожалел о поспешных, неразумных сокращениях и экспериментах, в результате которых много честных, без моральных компро­миссов офицеров, имеющих мнение и отстаивающих его, оказались уволенными. А вскоре именно в них почувствовалась острая необходимость. Когда спохвати­лись, забытое вспомнили. За ошибками следуют глухие беды и тяжкие испыта­ния. Просчеты наши — кровоточащие раны, скупое время вспять не повернуть.

230

—Ум может покинуть человека, но глупость сопровождает его всю жизнь, — закончил Ролдугин.

Уйдя на оскорбительную пенсию, Мелентьев вынужден был работать в трие­диной должности: охранник, сторож и швейцар.

—Если бы в годы лейтенантской молодости, — отвечал он однополчанину, — кто-либо осмелился сказать, что заканчивать послужной список придется охран­ником, немедленно вызвал бы наглеца на дуэль!

Оба сожалели о прерванных связях, восстанавливая их, обменивались письма­ми, праздничными поздравлениями и фотографиями. Рассказывали друг другу и о повседневном. Недавно Иван Степанович побывал в родном селе («проведал живых и мертвых»), к сожалению, в последнее время ухудшается самочувствие («мотор пошаливает»). Естественно, оба надеются на лучшее. Хорошо понимая, что жизнь изменилась, пенсионеры все равно многое не одобряют в ней. Впрочем, разве только они?

— Пенсионеры — это граждане после всех, — заметил как-то Ролдугин.

В следующем году он собирается проведать брата.

—Добро пожаловать, наши двери и сердца всегда открыты для друзей! — Радостный ответ не заставил себя долго ждать. — Предстоит еще одна встреча с далекой, милой душе, всегда зовущей молодостью. Очень прошу, дорогой Ваня, сообщить о приезде заблаговременно, возьму отпуск

В сентябре этого года Виталий отметил пятидесятилетие окончания училища. Особенно внимательно рассматривал курсантские фотографии, многое переби­рал в памяти, добрым словом вспоминал сокурсников, офицеров дивизиона Антонова, Редько, Агамяна, Машкова, Егорова,, Зязева, Крупского, Дорошева. Естественно, не забыл и преподавателей Стариченко, Баринова,, Тертышного, Моисеева, Томина, Соколовского, Загорулько, Скобкина Каждый из них стал примером для курсантов, воспитывал, способствовал формированию будущих офицеров. Как сложилась жизнь высоко профессионального коллектива после расформирования училища? А ведь он создавался десятилетиями. Мелентьев понимал, что многие его учителя уже закончили свой жизненный путь. Хотелось верить, что еще здравствуют молодые тогда лейтенанты Агамян, Зязев, Машков, старший лейтенант Редько. С большим опозданием примите, пожалуйста, мои дорогие воспитатели, искреннюю благодарность и низкий поклон!

И еще одно радостное событие текущего года. Пенсионные дела привели Реуц- кого, теперь уже жителя сопредельного государства, в город, где много лет находит­ся их погранотряд и сейчас проживает Кочетков. Ну как не воспользоваться столь редким и щедрым подарком своенравной судьбы?! Заранее предупрежденный, Виталий Петрович, естественно, прилетел к давним товарищам. Он просто не мог, да и не хотел поступить иначе Если не теперь, то никогда' Целых два дня — субботу и воскресенье — они провели вместе. Казалось, большей радости и не придумаешь. И сегодня каждый с благодарностью вспоминает трогательную встречу, нескончае­мые разговоры. Светлая память о молодости согревает и будет греть все время, что суждено прожить. Подтверждением тому — фотографии трех пожилых муж­чин, редкая по нынешним временам дружба которых продолжается всю их взрослую жизнь.

231

В преклонном возрасте подводим итоги, многое пересматриваем, видим зано­во, верим и не верим себе. И на этот раз с благодарностью вспоминается Алек­сандр Сергеевич Пушкин:

«На старости я сызнова живу, Минувшее проходит предо мною - Давно ль оно неслось событий полно, Волнуяся, как море-окиян?»

Читая и перечитывая, внимательно рассматривая старые письма, фотографии, подарки и дарственные надписи, сравниваем прошлое с настоящим. И внезапно задаемся извечным вопросом: «Неужели от дивной юности до пенсионера-фило­софа всего один шаг?» С годами приходит мудрость. Вспоминается забытая добрая сказка, в которой золото превращается в мусор. Главное в жизни — сохра­нить в чистоте совесть и душу, достойно прожить отведенный возраст. Каждый открывает время и жизнь для себя. Действительно, не все то золото, что блестит: бедный рыцарь ценится выше богатого негодяя.

Не верьте говорящим: мечтать больше не о чем, реки вспять не текут, кончен бал! К чему стремились, достигнутое в жизни, ушло в прошлое. К сожалению, одо­левают болезни, все реже встречаем родственников, знакомых на улице, все чаще — на кладбище. Изредка многолетние друзья перезваниваются. Поздравляют с днем рождения, праздниками, бранят сегодняшнее, добрым словом вспомина­ют прошлое. Перед набором номера телефона слегка волнуются, боясь услышать незнакомый голос, удивленный, часто — после мучительной паузы, вопрос: «Кто его спрашивает?» И спокойный, безразличный ответ, вроде, «Умер в марте меся­це», «Его уже нет около года», «Здесь такой давно не проживает». Всегда неожи­данное известие о смерти знакомого словно уносит и часть собственной жизни, связанной с ним, заставляет многое вспоминать... Нестареющая память годами верна прошлому, всякий раз по-новому утверждая его. Смерть близкого воспри­нимается в зависимости от характера. Хочется помолчать, уйти в себя, отказаться от услышанного. Или же задавать, задавать вопросы, не ожидая, заранее ужасаясь ответами на них. Спорить, кричать от бессилия, еще не скоро осознав гнетущий факт, но уже много раз прочувствовав неумолимость времени и свое бессилие пред ним. Время и смерть не обойдешь, не оттеснишь в сторону и не обманешь. «Как все это уже надоело, тяжело, потерян смысл жизни, скорее бы развязка, — невольно вспоминается много раз слышанная фраза. — Давно уже составлен и список тех, кому сообщать, кого вообще не приглашать на похороны..»

И все же, все же не стоит торопить события. Пожилая мать говорит дочери: «Я не могу умерать, потому что еще не все сделала». Время не уважает поминок: человек так много не успевает в жизни! Наберемся мужества, твердости духа, с которыми открыто, не за страх, а за совесть, прожили повседневную жизнь. Человек, отпразднуй собственное столетие, затем думай о вечном! Не все осталось в прошлом, в каждом возрасте своя радость. На пенсии жизнь начинается заново, в иных измерениях и восприятиях, глубоким осмыслением действительности. Время ценит тех, кто и в старости живет, а не безнадежно доживает в унылом

232

одиночестве, кому всю жизнь и невозможное возможно. Мы еще потанцуем! Если старость и не в радость, то хотя бы не в беду. Оставив позади заблуждения, ошиб­ки и разочарования, оглядываясь на торопливо прожитую жизнь, мудрая старость через века, из поколения в поколение завещает:

-  Люди, будьте дальновидными, цените жизнь, подарок природы, берегите се­дое время, пока сами не поседели.

Обиженное невниманием, утерянное время и здоровье навсегда покидают нас. По смыслу и значению невозвратные здоровье и время бесценны.

Людям свойственно надеяться, любить и влюбляться, ожидать, ошибаться, разочаровываться в добрых, несбыточных мечтах и призрачных, удивительных, последних надеждах, упрямо и безнадежно верить, искренне, даже сквозь слезы, ждать и надеяться вновь. Порою так хочется верить в чудо.

Лечит свободное время, встречи с истинными друзьями, книгой, музыкой, природой. Врачуют недуги, даже фотографии, что накапливались годами:

-  Теперь-то они точно будут разложены по альбомам!

И не разочаровываться, бояться ответа на традиционный вопрос:

-  Чем занимаешься на пенсии?

-  Живу, упрямо повторяя призыв поэта «..О время, остановись!» Не ржавая и дешевая пародия на самого себя, а напряженно прожитая жизнь красит челове­ка. Продолжается она в любом возрасте и месте, даже в доме престарелых! Внут­ренним достоинством, примером, светлой памятью. Такие люди вдохновляют, ими восхищаются. По тому, как человек умирает, судят о прожитой им жизни

Вопреки малодушию, сомнительным результатам и скудно прожитому време­ни, настоящая — духовная, мужественная жизнь оценивается твердыми принци­пами, здравым смыслом и честно достигнутым. У каждого человека свой уровень, итог жизни, основания которых предполагают совесть и благородство, а не заку­лисную биографию верхолазов-эквилибристов. Шаткая, далеко не всегда честная карьера, меняя честолюбивца, со временем отворачивается от него, давая воз­можность понять истинную, порядочную жизнь. Естественно, воспринимается она, как и ее результаты, по-разному. Никто так не слеп, как тот, кто не хочет видеть, — утверждает пословица.

Всегда бесспорными остаются радостное начало и скорбный конец пути, а в промежутке — правда или ложь. Если истина,, действительность между ними — то прожитое написано тревожной, нервной вязью, исполнено страстной, порою наивной и сейчас многих волнующей песней.

 

1

а переговорный пункт Константин Архипович пришел в празд­ничном настроении — завтра он будет дома!

Что и говорить, отпуск ему удался. С чем сравнить то спокойствие, тихую внутреннюю радость и приподнятость чувств, которые нисходят на отпускника в первые дни отдыха, ту безмятежность, позволяющую не думать о завтрашнем, забывать дни недели и числа месяца, а главное, не спешить — все еще впереди!

Да, в отпуске можно не спешить. Не спешить и все! Спокойно поговорить о том о сем со встречным, постоять в очереди у газетного киоска, вежливо усту­пить дорогу транспорту. Прошу вас! Можно целый час смотреть на сосны, сим­вол долголетия, радоваться им, вдыхая пьянящий запах хвои. Разрешается с улыбкой завидовать лесным великанам: из века в век, они, приросшие к земле, без устали тянутся в небо. Во все времена года небо и сосны — в обнимку. О чем шумят сосны даже в тихую погоду? Им, конечно же, есть что рассказать людям. Только бы слушали.

Дозволено, увидав тучи, с детским изумлением спросить у них:

—Вам-то куда спешить?

Можно... Да много чего можно в отпуске. Но, откровенно говоря, по проше­ствии двух недель Надийный не только отдохнул, а даже устал отдыхать. Начал скучать по домашним, работе, по всей той жизни, без которой уже не пред­ставлял себя, по своему любимому городу, в котором прожил «всю свою созна­тельную жизнь», по его улицам и проспектам с их старыми и новыми домами, по скверам и паркам, напряженному ритму, даже по сутолоке, в которую час­то врывался галопом. В прожитом году все это изрядно надоело ему, однако он уже не мог представить себя в других условиях жизни, в которых не было бы все так спрессовано, сжато в пружину. Сам Константин Архипович уже не мог отделить себя от жизни большого города. Завтра он будет дома, через три дня — на работе.

234

Кабина таксофона оказалась свободной. Константин Архипович снял трубку, набрал номер домашнего телефона и через несколько секунд услышал такой близкий и родной голос сына.

—  Здравствуй, Сева, — сдерживая волнение, сказал он.

—Здравствуй, папочка! — послышался в ответ радостный крик. — Вот хоро­шо, что ты позвонил, мне очень надо с тобой посоветоваться.

—Надеюсь, не по телефону? — улыбнулся отец. — Завтра утром мы встре­тимся и обо всем поговорим.

—   Сегодня вечером мы уезжаем на недельку в предсвадебное турне на Кавказ, я женюсь, мама согласна, Надя ей понравилась, мы уже собрались, билеты достали, — выпалил сын.

—Женишься?! — будто не расслышав, переспросил Надийный-старший. — Это любопытно, — не найдя более подходящего слова, растерянно произнес он. Известие о женитьбе сына оказалось полной неожиданностью для Константина Архиповича, даже не подозревавшего, что свадьба уже на пороге его дома.

—Да,, да,, женюсь, папа, мы уже все решили!

—  С кем решили-то?!

—  С Надей!

—  А кто такая Надя?

—  Моя невеста, — последовал радостный ответ.

—  Как хоть фамилия твоей невесты? — неожиданно спросил Надийный.

—  Фамилия? — как показалось отцу, удивился сын. — Сейчас скажу, минут­ку... Боголюбова.

—  Боголюбова... Боголюбова... — машинально повторил Константин Архипо­вич, какое-то время помолчал, затем тряхнул головой, словно сбрасывая с себя оцепенение, и попросил: — Позови, пожалуйста, к телефону маму.

—  Она вышла в магазин.

—  Тогда передай ей, что я завтра буду дома. Как Людмила?

—  Все в порядке, все мы очень ждем тебя.

—  А где Люда? — вялым голосом, не вдумываясь в сказанное, спросил он.

—  Людка гуляет во дворе.

«Не Людка, а Людмила, Люда», — часто поправлял отец сына и при этом до­бавлял: «Твоя младшая сестра». На этот раз он ничего не сказал.

Вновь и вновь ночью в вагоне возвращался отец к телефонному раз­говору, вспоминал каждое слово сына, интонации, даже паузы. Свадьба — не прогноз погоды на неделю. Конечно, все это внешне очень просто и современно: встретились, полюбили друг друга, за неделю до свадьбы родители узнали о ней. Но... Множество тревожных вопросов пронеслось в его голове за бессонную ночь.

—   «Странное совпадение, — вздыхал в темноте Константин Архипович, — сын покидает город накануне моего возвращения домой. Разве нельзя было уехать в предсвадебное путешествие через день-другой после моего приезда, тем более, что о нем было известно заранее? С мамой посоветовался, меня же не смог дождаться, даже не поставил в известность... »

азмышления о предстоящей свадьбе зарождали в его душе предчувствия на­ступающих перемен, волнений и вполне возможных испытаний.

«Каким он станет в семейной жизни, Всеволод Константинович Надийный?

—   ворочался с боку на бок отец. — Что у него за плечами? Десятилетка и четыре курса института. В армии не служил... Не рано ли? Ведь колосу надо налиться... Кто уверенно скажет о будущем молодой семьи, заглянет в завтрашний, такой непредвиденный для каждого, особенно для молодоженов, день?!»

Словно ожидая от тишины или густой ночной темноты ответа на один из са­мых сложных жизненных вопросов («Женитьба — главный вопрос философии»

—   вспомнилось выражение его молодости), он прислушался, однако ничего, кро­ме глухого стука колес, не услышал. Отец не мог понять, радуются или стонут рельсы: колеса выстукивали безразличную жесткую дробь. Вскоре он все же уло­вил сначала слово «свадьба», а через несколько минут на каждом стыке колеса уже упорно повторяли: « Скоро свадь-ба!»

На следующее утро Константин Архипович узнал о том, что расписы­ваться Всеволод и Надежда будут через полторы недели, в среду, в четыре часа дня, между прочим, в день его рождения... Они уже все решили и обо всем договорились, ему осталось только увидеть будущую невестку, родите­лям молодоженов — познакомиться, уточнить список приглашенных, ку­пить кольца, позаботиться о свадебных нарядах жениха и невесты, подумать о том, где они будут жить.

«Да... сын стремительно несется из мира юности в мир взрослой жизни, на­встречу судьбе, словно боится опоздать, прожить беззаботным пустоцветом... — грустно усмехнулся Надийный. — Наверное, беседы об аспирантуре теперь так и останутся разговорами. А ведь я не раз говорил сыну, что мечтаю видеть его доктором наук: дети должны идти дальше своих родителей. Впрочем, не знаю, как будет у Севы с наукой, но в одном я уверен: муж должен содержать свою се­мью, а стипендию, которую получает сын от случая к случаю...» — вновь и вновь мысленно возвращался Надийный к предстоящей свадьбе. И, конечно же, не случайно вспомнилась ему не такой уж давности беседа со своим школьным то­варищем Трофимом Мартыновичем, инженером-электриком, дружба с кото­рым продолжается уже много лет. Оба гордятся ею, заботятся о ней, берегут ее, твердо зная: старый друг — лучше новых двух. Молодости с ее оптимизмом, открытой душой и верой в жизнь легче найти настоящих друзей.

—  Мне кажется, ты становишься старым брюзгой. Студент пединститута, нормальный парень, сессии сдает, считай, без «хвостов» — что вам еще от чело­века надо? — примирительно говорил Трофим.

—  Курит, дома не берется ни за холодную воду, штатный свидетель на свадь­бах у случайных знакомых, по совместительству — студент, на сессиях довольст­вуется незаметной троечкой. Сын растет потребителем, Троша.

—  Так уж сразу и потребителем. Ты забываешь, что Всеволоду предстоит жить не в девятнадцатом, а в двадцатом, рациональном, и даже в двадцать пер­вом, неизвестно каком еще веке, трудно сказать, как его назовут. Подумай, всег­да ли пойдут Севке на пользу твои старомодные принципы? Словно заранее

236

готовишь место сыну, а заодно и себе, в раю. Опустись, мой дорогой, с небес на землю, ты же привязан к ней тысячью нитей!

—Не готовлю я себе заранее место в раю, — скупо улыбнулся Константин Архипович. — Рано. Да, очевидно, рай и не предназначен для таких, как я. Хочу, Троша, чтобы сын жил достойно. Извини, но я убежден: завтрашний учитель не имеет права заниматься посредственно. А потом сами ругаем преподавате­лей. Кстати, его стипендия никак не помешала бы нашему семейному бюджету.

—Это верно, брат, — согласился Трофим. — Как ты говоришь, временные финансовые трудности, постоянно сопутствующие в жизни...

—  Вот тебе еще один пример, — не унимался отец. — На прошлой неделе по­звонила какая-то Луиза и пригласила Севу к телефону. Услышав, что его нет дома, спокойно сообщила мне, что он должен ей пятьдесят рублей на аборт. Всеволод же утверждает, что это невинная шутка, у него нет, к сожалению, зна­комых с таким именем. А ты говоришь, что я старомодный!

—  Ну-ну! Мы в молодости так не шутили.

—  Ты прав. Больно мне, Троша,, за сына: настоящая жизнь проходит сторо­ной, а сам он числится в ней, ковыляет по ее обочине. Всеволод, словно тень от столба на железнодорожной станции: движется состав — и она в движении, проскочили вагоны — вновь замерла тень.

—  Мне кажется, Костя, ты сгущаешь краски.

—  К сожалению, нет: Всеволод не горит, а коптит, не летит, а ползет по жиз­ни. Нужда учит, безделье — калечит.

—  А возможно ли все время гореть, да еще ярким пламенем? — последовало возражение. — Ты хочешь, чтобы в молодости он был лучше себя!

—  Жажда знаний, яркое пламя жизни и честный диалог с ней — вот что такое молодость!

—Но ты думал над тем, надолго ли его хватит, этого яростного пламени? Стоит ли?

—В юности стоит, лично я в этом глубоко убежден.

* * *

—  Надежда, а ты хорошо знаешь Севу? — спросил будущий свекор у буду­щей невестки, когда окончилась предсвадебная поездка. И услышал в ответ звонкое, насколько поспешное, настолько и наивное:

—Да-да, за полтора месяца знакомства мы достаточно изучили друг друга.

—  Мы понравились друг другу, — неожиданно для всех громко добавил сын.

«Весьма убедительный аргумент в пользу женитьбы! — усмехнулся про себя

отец, внимательно рассматривая сидящую напротив стройную светловолосую девушку, которая так неожиданно вошла в его дом. — Надежда... Мечта челове­ка о лучшем породила это имя. Надежда — это невидимые могучие крылья, на которых человек парит в жизни. У каждого возраста свои мечты, у каждого из нас свои надежды и свои крылья».

«Готовы ли вы к браку, Всеволод и Надежда, хорошо ли подумали о труднос­тях предстоящей совместной жизни?» — так и хотелось спросить отцу. Затем

237

подумал, надо бы сказать Надежде, что он и сам толком не знает сына, однако промолчал, лишь задумчиво промолвив:

—   Если так, коль изучили друг друга, да еще — хорошо, то, конечно...

«Разве молодые люди знают, на ком женятся, за кого выходят замуж?

А если бы знали?»

На этом разговор — невнятный, короткий и очень трудный для Константина Архиповича — окончился.

Оказывается, это была уже его вторая встреча с Надеждой. При первой, секундной, отец даже не успел рассмотреть ее, и уж никак не мог тогда поду­мать, что молодая особа, которую он, ранним утром вернувшись из командиров­ки, неожиданно увидел в ванной комнате, вскоре будет представлена ему совершенно в иной роли.

...Всеволод долго не мог открыть входную дверь, когда же, наконец, ему «уда­лось» сделать это, отца несколько удивило растерянное выражение его лица.

—Ты же говорил, что вернешься из командировки в субботу?

—   На сутки раньше решил все свои дела, чтобы вместе с тобой встретить ма­му и Людмилу, наших отпускников — весело ответил отец. — Когда приходит поезд?

—Завтра, в девять утра, — раздался недовольный ответ.

Константин Архипович внимательно посмотрел на сына и прошел в коридор. В ванной комнате горел свет.

«Наверное, Всеволод никогда не научится экономить электроэнергию», — направляясь к выключателю, подумал отец. Неожиданно увидев в ванной девуш­ку с губной помадой в руке, он захлопнул дверь.

Родителей взрослых детей трудно удивить: много видано, много познано, много пережито. Константину Архиповичу лучше всего было бы воспринять сообщение о предстоящей свадьбе со спокойной рассудительностью взрослого человека, однако этого, к сожалению, не произошло. Он вынужден был согла­ситься с женитьбой сына (если это можно считать согласием!), но в душе назвал ее громом среди ясного неба.

Именно после сообщения сына о свадьбе отцу едва ли не каждый день слов­но нарочно стали попадаться на глаза статьи в газетах, озаглавленные «Ранний брак», «Молодая семья», «Почему мы ссоримся», «После развода»... Когда в «Советской культуре» несколько раз внимательно прочитал одну из них — «Схожу-ка я замуж», то решительно отбросил газету.

—  Нет, прав был Трофим! Я катастрофически старею, — с горькой иронией сказал он. — И то мне не так, и се. В конце концов, почему у наших молодоже­нов все должно быть плохо?

Предстоящая женитьба сына стала для него вторым за последнее время событием, которое резко изменило привычное течение жизни. А первое...

Месяц назад ему вручили медаль «Ветеран труда». Был торжественный вечер, добрые слова в адрес награжденных, гвоздики, аплодисменты. Все это приятно и, видимо, заслуженно. Вместе с тем Надийный психологически оказался совер­шенно не подготовленным к такой награде. Не готов к получению подобной медали, не готов к старости.

238

—Если уж надо отметить, вручили бы почетный знак «Старость молодости», «Диплом оптимиста», — с шутливым возмущением говорил он своим домаш­ним. — Любой документ о хорошем самочувствии, о том, что обладатель указан­ного знака — не стареющий душой работник, как хотите, но только без употреб­ления слова «ветеран».

—Посмотри на свои виски, папочка, на взрослых детей, — с мягкой грустью ответила Нина Васильевна. — Полжизни уже прошло, даже больше, да какой жизни?! Интересной, яркой, богатой. Возраст определяет здоровье, пора пере­стать шагать по лестнице через две ступеньки, пришло время заменить свое любимое выражение «Артиллеристы не хотят увольняться в город, артиллерис­ты предпочитают драить пушки» на что-то более соответствующее твоим годам.

В этом возрасте не только у близких, но и у совершенно незнакомых людей он стал замечать седину. Конечно, видел ее и раньше, но с недавнего времени вос­принимал с грустью и сожалением, порою — с болью. Вернее сказать, теперь не столько замечал, сколько чувствовал седину, всякий раз словно обжигаясь ею. Седина — осень жизни, ее не согреют ни холодный огонь прожитого, ни пепель­ный цвет сгоревшего.

—  Мои ровесники и без юбилейной медали хорошо понимают, что годы про­летели, старость настойчиво и неумолимо стучится в дверь их жизни, — горячил­ся Константин Архипович. — Спасибо поэтам за романсы и сонеты, но осеннее золото меня пока не прельщает. Осень — послесловие к лету жизни. Даже самая поздняя осень наступает рано, ведь как много еще предстоит сделать. А каждая осень уже собирает урожай...

При встрече с Толей Головко и Витей Морозом — когда-то они вместе рабо­тали — в ответ на традиционное «Как поживаешь?», Надийный сообщил, что живет хорошо, да вот незадача: недавно вручили медаль «Ветеран труда».

—  Свою медаль, — на лице Толи промелькнула мальчишеская улыбка, кото­рая всегда нравилась Константину Архиповичу, — я спрятал на дно нижнего ящика письменного стола и приказал ей строго-настрого: ша, лежи и ни гу-гу! Не хочу стареть, назло тебе я буду еще моложе!

—  Ничего не поделаешь, дорогой Костя, — грустно сказал Виктор, — это и есть жизнь. — Возможно, такую медаль лучше было бы вручать ветерану при уходе на пенсию. Впрочем, и в этом варианте есть свои минусы.

Сколько добрых слов люди не говорят осени, надеясь, что она услышит их, как ни заискивают перед ней, называя щедрой, мудрой, долгие столетия осень жизни остается неумолимой.

На прошлой неделе из окна третьего этажа здания Константин Архипович впервые заметил, как желтеют листья высокого каштана. Смотрел на них каж­дую осень, но ежегодное диво природы рассмотрел лишь сейчас: кромка некото­рых листьев только начинала обгорать, тогда как другие уже развевались на вет­ру золотыми флагами, без устали напоминая людям о том, что вскоре вспыхнут все деревья, запылают все леса,, скверы и парки.

Срываются с деревьев сухие листья, ударяясь о каждую ветку, нехотя падает один лист, за ним второй, в тревожном раздумье — третий. И вдруг — скорбный дождь обиженных осенними заморозками, теперь уже никому, даже людям,

239

не нужных листьев обрушивается на землю. И вот они осыпаются, гулко ударясь друг о друга, о каждую ветку, о землю, об асфальт.

Падают на землю желтые листья — вечерние песни, песни вполголоса, шепо­том, всегда недопетые вечные песни жизни, осень исполняет свой ежегодный пе­чальный танец. О чем плачет осень?

На торжественном вечере слово «ветеран» впервые прозвучало для Констан­тина Архиповича не так, как тысячи раз прежде.

«Только у глупца зеркало жизни может быть спокойным», — подсказала па­мять восточное изречение, и он словно ощутил тяжесть прожитых лет, впервые по отношению к себе осмыслил значение этого слова — «ветеран». Он в первый раз услышал сочетание слов, которое вначале удивило, затем неприятно пораз­ило его: «На сцену приглашается ветеран труда Константин Архипович Надий­ный». Эта фраза охватывала всю его жизнь. Ваш выход... Он вспомнил проводы ветерана института на заслуженный отдых в позапрошлом году и его слова,, об­винением самому себе брошенные в притихший зал:

— Все прожитые годы я спешил, стремился сделать все быстрее и быстрее, гнал свою жизнь. Еще не окончив одно дело, брался за второе. Это у меня оста­лось с комсомола. Некогда было вверх глянуть, о многом не было времени поду­мать, до многого просто не доходили руки. Все откладывал на завтра, на потом. Успею, считал, наверстать упущенное потом, сделаю в субботу или воскресенье, прочитаю потом. И вот пришло «потом»...

«Вся наша жизнь состоит из неоконченных дел», — слушая выступающего, подумал тогда Надийный.

...На сцену приглашается ветеран труда Константин Архипович Надийный.

Пять ступенек на сцену, каждая из них равна десятку прожитых лет.

Он шел по залу, поднимался по плитам, а показалось, будто за несколько се­кунд пролетела жизнь. Шел ровно, не сгибаясь, не оглядываясь, впрочем, как и все прожитое время.

Да, годы быстрыми птицами пронеслись по жизни. Вот и посвящение сына в мужья состоялось — это уже факт. А каким оно окажется, это посвящение? Какие зерна взойдут? Константин Архипович невольно улыбнулся, вспоминая, как в молодости Иван Филиппович, товарищ его по первой работе, предлагал ему садить в отпуске деревья. Вдоль дорог, в оврагах, на пустырях — везде, где найдется место. «Палатка у меня есть, лопаты купим, а наши молодые хозяйки будут совершенствоваться в искусстве кулинарии под открытым небом. И отдых, и доброе дело, — убеждал Ваня. — Пусть даже десять деревьев в день. Триста деревьев в месяц! Ты представляешь, Костя, на земле станет на триста де­ревьев больше! И в следующем году — на триста, затем — еще на триста больше! Как это здорово! На свежем воздухе и отдохнем, окрепнем, и пользу людям при­несем, добрую память оставим. Что может быть лучше?!»

Через несколько дней после официального знакомства с Надеждой Констан­тин Архипович и Нина Васильевна посетили будущих сватьев.

Дорогих гостей, конечно, уже ожидали, пригласили сразу же за стол, незамет­но завязался откровенный разговор родителей, дети которых полюбили друг друга. По ходу беседы и познакомились: Варвара Викторовна работает старшим

240

экономистом автотранспортного предприятия, Тихон Савельевич — главный инженер треста по таре. Так он и сказал. Название должности свата вначале не­сколько удивило Надийного, но не будет же он переспрашивать, тем более уточ­нять обязанности главного инженера по таре! Да и разве дело в том, какую долж­ность занимает отец невесты? Постепенно Надийные рассказали и о себе, где они работают и как живут.

Обстановка трехкомнатной квартиры Боголюбовых свидетельствовала о се­мейном достатке.

Как и принято, наверное, в подобном положении, вначале говорили обо всем, вспоминали свою, казалось бы, недавнюю молодость, как сами женились и выхо­дили замуж, с чего начинали. Неожиданно для родителей, во всяком случае, для Константина Архиповича и Нины Васильевны, поднялся Всеволод, краснея и странно растягивая слова, сказал, что он любит Надежду и просит у Тихона Савельевича и Варвары Викторовны руки их дочери, а Надя подтвердила свое согласие выйти замуж за Севу. По этому поводу открыли шампанское, разговор сразу стал непринужденным, появились шутки, улыбки и установились, как по­казалось Надийным, крепкий мир и долгое согласие на многие годы. Дружелюб­ной атмосфере за столом способствовало, конечно, многое, в том числе и неболь­шая разница в возрасте родителей жениха и невесты.

Когда Надежда и Всеволод с разрешения старших ушли, разговор принял более конкретный характер. Стали говорить о месте проведения свадьбы, свадебных машинах, называли рестораны, вспоминали, где, кажется, есть или должны быть бан­кетные залы, советовались, кого из родственников и близких пригласить на свадьбу.

—  Все расходы поровну, — сразу предупредил Тихон Савельевич.

—   Пожалуйста, пусть будет так, это правильно, мы не возражаем, — согласи­лись Надийные.

Правда, для них эта фраза прозвучала как-то не то чтобы неожиданно — нет, а уж слишком поспешно, прямолинейно. Они и сами считали, что расходы надо делить поровну, это само собой разумеющееся, так и должно быть между близ­кими людьми, тем более — родственниками. Но все же... Сразу говорить о день­гах... А вообще-то ничего страшного здесь нет. «Правильно напомнил Тихон Савельевич: деньги любят счет», — сказала Нина Васильевна. «Деньги портят от­ношения между людьми», — добавил Константин Архипович.

—  Вот что я вам скажу, слушайте меня: молодые должны жить только отдель­но, — категорически заявила Варвара Викторовна. — Тут меня никто и никогда не сможет переубедить. Только отдельно — и никаких гвоздей!

Надийные поддержали и ее: действительно, пусть Сева и Надя сразу же пос­ле свадьбы начинают самостоятельную жизнь. Кстати, выяснилось, родители же­ниха и невесты тоже начинали с частных квартир.

—  Через месяц-полтора после свадьбы, — полушепотом сообщил Тихон Савельевич, — у меня предстоит трехлетняя заграничная командировка. Выез­жаю я с семьей, а молодые останутся жить в квартире. По возвращению из «загранки» вместе будем строить им кооператив.

—Значит, начнем искать комнату, — решили будущие сватья. — Поживут молодые самостоятельно, притрутся, а там видно будет.

241

Хорошие, добрые, простые люди — с таким впечатлением от первого знаком­ства радостно-взволнованные Надийные возвращались домой.

С рестораном получилось просто: о банкетном зале в « Столичном» договори­лись сразу, комнату же оказалось найти значительно труднее. И вот тут неожи­данно на помощь пришел Трофим Мартынович.

—Зачем вам искать комнату и платить за нее бешеные деньги, — сказал он. — Пока Олег в армии, пусть молодые живут в его «гостинке». С женой мы это уже обсудили, Тамара, конечно, согласна. Да и вам не так накладно будет. Единственная просьба к Надийному-младшему — своевременно платить кварт­плату, особенно — за телефон, иначе АТС отключит его.

Разумеется, Константин Архипович с благодарностью принял предложе­ние друга, был глубоко убежден в том, что точно так же отдельную девяти­метровую комнату — фактически квартиру — воспримет и все семейство Боголюбовых.

С приятным чувством изумления от сказочно легкого разрешения проблемы (а Надийный хорошо понимал ее трудности!), с радостью за завтрашних моло­доженов и гордостью за друга привел он Нину Васильевну, Варвару Викторовну и Надю в «гостинку», залитую осенним солнцем.

Не успели закрыть дверь, как раздался телефонный звонок.

—  Да,, да, Сева, только что пришли, — довольно сказал отец. — Конечно, ком­ната отличная, южная, лучше и не может быть! — отвечал он на вопросы сына.

—  Я знаю, у тебя всегда завышенные оценки, — недовольно возразил зав­трашний жених.

—  Эта замызганная узкая комнатуха нам никак не подходит: она далеко от центра, считай, у самого жэдэ вокзала, жить в такой клетке мы не будем, — ледяным голосом произнесла сватья.

—Почему же, Варвара Викторовна? — искренне удивился Константин Архипович.

—  Вы посмотрите на этот пол, на грязные стекла, на паутину в углах! Здесь да­же обоев нет, нет уюта, а разве можно спать на этой холостяцкой прогнувшейся тахте!? — закончила гневную обличительную тираду сватья. Сказано это было так, словно не ее взрослая дочь, а она сама, Варвара Викторовна Боголюбова, со­бирается впервые выходить замуж.

—  Так что, я должен подметать пол и мыть окна молодым?! Вот пусть они сами и создают себе уют. Совершенно не понимаю вас, Варвара Викторовна, — растерянно произнес отец жениха и внимательно посмотрел на сватью. Сейчас он увидел ее совершенно иным человеком. — Тахту можно заменить, это тоже не проблема.

—  У моей дочери такие ценности, а здесь замок на одном гвозде хлюпается. — Варвара Викторовна приняла оскорбленный вид. — Нет, нет! — решительно заключила она, — ноги нашей больше не будет в этой жалкой комнатенке! Надь­ка, сейчас же уходим отсюда!

С этими словами она резко встала и быстро вышла из комнаты, громко, на весь коридор выражая свое возмущение увиденным. За ними молча последо­вала Нина Васильевна.

242

Когда Константин Архипович пришел в себя, то внимательно осмотрел сте­ны, окно, открыл дверцу уже полгода пустующего холодильника, затем потрогал замок, словно впаянный в дверь комнаты.

«Я бы с удовольствием жил здесь сам», — пришла ему в голову странная мысль.

—  Смотрите, вам виднее, — с нескрываемым удивлением ответил Трофим Мартынович, беря у друга ключ от квартиры. — Было бы предложено.

Через неделю Надийному позвонил Боголюбов, сухо поздоровался и предло­жил сегодня же вечером осмотреть комнату, которую нашли молодым. С пер­вых слов Константину Архиповичу не понравился тон, настрой разговора: вмес­те с холодом в нем прибавились плохо скрываемые недовольство, требователь­ность, откуда-то появились даже командирские нотки. Тихон Савельевич назвал месячную плату за комнату, напомнил о совместных расходах на нужды моло­дых, однако даже половина названной стоимости оказалась непомерно высокой для Надийных.

—  При такой «квартплате», Тихон Савельевич, мне скоро придется ходить на работу в одних носках и галстуке, — последовал ответ.

—  Ничего, ничего, как-нибудь вытянете, — уверил завтрашний сват.

—Для нас такая цена неприемлема.

—  Ничего другого мне не подыскали.

—  Значит, продолжим поиски, — твердо сказал Надийный.

На том разговор, оставив неприятный осадок на душе Константина Архипо­вича, и окончился.

А до брачного обряда оставалось четыре дня.

* * *

Много теплых, сердечных слов услышали молодожены на свадьбе. При каж­дом обращении к ним Надя и Сева вставали, внимательно выслушивали напут­ствие, всем своим видом словно обещая в новой жизни следовать так и только так, как искренне желают им все присутствующие.

Старшее поколение говорило о серьезности жизни, взаимопонимании, сове­те и любви, постоянных уступках друг другу и умении прощать. Друзья жениха и невесты желали веселья, радости, счастья, заверяли в том, что родители всегда помогут им.

«Чем мы можем помочь? — не раз потом спрашивал у себя отец. — Мудрым, добрым советом, хорошим примером? Они, видимо, в них не нуждаются. Мате­риально? Деньги надо зарабатывать самому: на чужие деньги долго не прожи­вешь. Жизнь — это упорный и честный труд, радость достигнутого успеха, но не отдых в перерыве между развлечениями».

На свадьбу Боголюбовы подарили Всеволоду массивный перстень.

«Студент — выпускник, завтрашний учитель истории и ... золотой перстень? — пожимал плечами отец. Он понимал, что его воспитание и в этом случае не соответствует современным взглядам, однако оставался при своем мнении. Не кольцо с драгоценным камнем и не проба золота на нем украшают мужчину.

243

Саша Ильченко, муж родной сестры Константина Архиповича, прислал на свадьбу телеграмму из Норильска: «Поздравляю вступлением в брак. Желаю счастья и самостоятельности».

Когда тамада оглашал содержание телеграммы, отец как-то не сразу вник в смысл ее последнего слова — «самостоятельность».

Но пройдет совсем немного времени, и он будет вспоминать это слово, пото­му что ее-то, самостоятельности, не окажется у сына. Да, много о чем придется отцу вспомнить после свадьбы.

Свидетель жениха, Игорь, понравился Надийному рассудительностью, спо­койствием, серьезностью взглядов на жизнь. И говорил толково. Константину Архиповичу показалось странным, свидетель слабо знал Всеволода, учились они, оказывается, в разных институтах, познакомились случайно в турпоходе.

«А чему, собственно говоря, я удивился тогда? В студенческие годы у сына было много знакомых, но все они исчезали, не успев появиться на горизонте. Все Севины одноклассники так и остались соучениками по школе, не больше. Да и настоящих друзей по институту что-то я не замечал у него».

Знакомых ребят у Всеволода было много, они часто звонили, он тоже звонил кому-то, договаривались о встречах, где-то допоздна проводили время. А где? С кем? Как? К своему стыду, родители этого не знали. С утра они были на рабо­те, сын в институте. Каждый вечер у него тоже был занят, как правило, встреча­ми и прогулками.

По вечерам Всеволод садился за телефон.

—  Так что будем сегодня ничего не делать? — раздавался его вопрос. Затем он предлагал встретиться, подышать свежим воздухом, пообщаться. Если ответ был отрицательный или неопределенный, он говорил, что перезвонит попозже, и набирал другой номер.

—  Лишь бы не быть дома,, под любым предлогом улизнуть на улицу, — не один раз говорил отец сыну. — Лучше бы почитал.

Вначале такое поведение (да и мышление!) удивляло Константина Архипови­ча (откуда оно?), затем он понял, дело намного серьезнее.

Конечно, все это начиналось значительно раньше. Когда малолетнего Севу укла­дывали днем спать, в квартире выключались пробки, чтобы телефонным или элек­трическим звонком не потревожить его сон. В детские годы молодая счастливая мать захваливала Севу, часто расточала свои неуемные восторги в его присутствии.

—  Нина, надо быть умеренной в чувствах, нельзя превращать сына в икону, зацеловывать его, — неоднократно говорил ей муж — Ты же аспирантка, гото­вишься к научной деятельности, завтрашний ученый, кандидат наук, а так нераз­умно ведешь себя.

—  Хочу — и целую! В первую очередь я — мать, а не завтрашний ученый, а Сева — мой сынуля. Главное для женщины не должность, образование и не зар­плата. «Ма-ма!» — нежно позовет меня сынуля, и я — самая счастливая женщи­на на свете... Теория, конечно, нужна, но как хорошо, что есть практика! — заключила аспирантка и показала мужу язык. — А кандидат наук — это всего лишь младшая ученая степень. Кандидат в науку. Разве можно сравнить это с вечным званием «Мать» ?

244

—Мать, но не очень умная, — с улыбкой заметил молодой супруг.

Впрочем, чего греха таить, отец и сам души не чаял в первенце, любил и бало­вал его. И сейчас он часто вспоминает красивого, нарядно одетого мальчика, который громко, настойчиво спрашивает:

—Папа, а что ты привез мне из командировки?

—Сейчас поищем, Сева. Что-нибудь да найдем!

Ребенок с нетерпением ожидал очередного подношения.

—Сынуля, разве папа ездит в командировки только для того, чтобы приво­зить тебе подарки? — спросила как-то мама с улыбкой.

—  Конечно! — уверенно ответили Сева и папа.

Отец и мать были счастливы. Они тогда еще не думали о слепоте родитель­ской любви. Когда же отец не на шутку встревожился, исправить положение было уже не так-то и легко.

—   Пусть Всеволод купит и принесет продукты, вымоет посуду или под­метет пол на кухне. Он должен помогать по дому, — неоднократно гово­рил муж жене.

В утренних магазинах он часто встречал школьников разных возрастов. Как-то не выдержал и спросил у одного из них, как его зовут.

—  Костик, — несмело ответил мальчуган.

—  А в каком же ты классе, Костик?

—  В четвертом.

—  Молодец ты, Костик, хозяйственный парень, — похвалил Константин Архипович мальчика. — Да мы, оказывается, еще и тезки с тобой.

«А мой сын в шестом классе, но он еще наверняка нежится в постели», — вздохнул отец.

—  Сева не пасынок, а сын, и если у него нет отца, то у него есть мать. Я не допущу превращения сына в домработницу! Он должен учиться, а на мытье посуды у него нет времени.

—Но в хлебный магазин, что находится в нашем доме, он может зайти? — не понимал жену Константин Архипович.

—  По пути с работы мне это лучше сделать, я сама выберу такой хлеб, какой мне нужен.

И с этим не соглашался отец, однако продолжение подобной темы, как правило, оканчивалось ссорой.

—  Папа, — спросил восьмиклассник Всеволод, — у нас Пушкин есть?

—  Есть, Сева.

—  А где он, покажи.

—  В книжных шкафах холла стоят все десять томов, посмотри, пожалуйста, внимательно — и увидишь их.

—  Мне некогда искать, надо делать уроки.

—   Ищи, познавай мир терпеливо, настойчиво, стремись к большему, разумному, и ты многое узнаешь, достигнешь в жизни.

Как всегда в подобных условиях, на помощь ему поспешила мать: она взяла Севу за руку и подвела к полке, на которой стояли сочинения Пушкина в темно- вишневом переплете.

Время шло, Севка рос резвым, пытливым мальчуганом, таким, как и милли­оны его сверстников. Ничего вроде бы не предвещало бури.

Не заметили родители, когда минули детство и отрочество сына. Будучи стар­шеклассником, Всеволод если и помогал по дому, то под нажимом, через силу, с нескрываемым нежеланием, порою даже — с отвращением. Помощь родите­лям по хозяйству по-прежнему оставалась ему в тягость, как не стала для него потребностью и забота о малолетней сестричке. В эти годы отец не без удивле­ния обнаружил, что сын мало интересуется художественной литературой.

В девятом классе Всеволод сказал отцу, что хочет пригласить друзей на встре­чу Нового года. Проблемы в этом — разрешить — не разрешить? — Константин Архипович не видел.

—  Вот и хорошо, пожалуйста Встретим праздник вместе с твоими друзьями.

Ответом сын оказался явно недоволен.

—  Но только, чтобы вас не было дома.

Надийный-старший не понял.

—  Чтобы не было дома? — удивленно переспросил он. — Разве мы будем ме­шать?

—  Конечно!

—  Мы с мамой пойдем в другую комнату, — уступая Всеволоду и самому себе, сказал он.

—  Нет, вы пойдете в кино! — настаивал сын.

—   В кино? Выходит, и в другой комнате нам нельзя быть? — все еще не пони­мая Всеволода, переспросил отец.

—Да,, — уверенно сказал сын.

—  Извини, дорогой, но это наглость! Ничего из этого у тебя не получится.

—  Значит, Новый год я встречу у кого-нибудь из моих друзей.

—  Желаю успехов.

На время вступительных экзаменов у Всеволода отец был в профсоюзном отпуске. Ежедневно к девяти утра, словно на работу, приходил он к главному корпусу института, чтобы записать со слов каждого выходящего с экзамена аби­туриента (независимо от выражения лица!) вопросы, на которые он отвечал несколько минут назад.

К двум-трем часам дня вступительные экзамены на потоках заканчивались и Константин Архипович с номерами и вопросами каждого экзаменационного билета мчался к репетитору, где его уже ожидали вначале Всеволод и Евдоким Петрович, через три дня — Всеволод и Валентина Андреевна, еще через три дня, при подготовке к последнему экзамену, — Всеволод и Николай Сильвестрович. На каждый вопрос билета сын давал ответ, который тщательно проверялся, дополнялся репетитором, после чего Всеволод вновь рассказывал его.

В последний день отпуска отец пришел в Оперный театр на посвящение Всеволода в студенты. И на этот раз, как и много лет тому назад — на приеме сы­на в пионеры у памятника погибшим воинам — на его глазах были слезы. Пройдет несколько лет, и он поймет, что поспешил в своем родительском жела­нии помочь сыну: после десятилетки ему надо было идти на завод, отслужить армию и уже взрослым, знающим жизнь человеком, поступать в институт.

246

—Так что будем делать сегодня? — традиционный вопрос, который Всеволод задавал по телефону все студенческие годы. То, что должно было быть исключе­нием, становилось правилом: сын все чаще приходил домой после двенадцати ночи. Студенческие годы не сделали его жизнь духовно богаче, во всяком случае, родители не замечали этого. Неделями, месяцами и годами они видели взросло­го сына накоротке.

—Сева дома? — вечерами часто по телефону спрашивали молодые голоса.

—  Нет его, — спокойно отвечал Константин Архипович.

—  А когда придет Всеволод?

—  Он и сам не знает.

—  Все ясно, вопросов нет, извините, до свидания.

Отец желал всего доброго секундному незнакомому собеседнику или собе­седнице и молча клал трубку.

—  Зачем ты так говоришь?! — сразу же раздавался недовольный голос супру­ги. — Это звучит оскорбительно для сына.

—  Но я сказал правду: он действительно не знает, когда придет домой.

—  Ничего подобного, Сева каждый вечер говорит время своего возвращения.

—  И каждый вечер не выдерживает слова, приходит значительно позже.

Неоднократно, дождавшись его возвращения, Константин Архипович пытал­ся все же выяснить, где и с кем он проводит время.

—  Мы умеем не только хорошо работать, но и отлично отдыхать! — слышал он бодрый ответ.

Ничего вразумительного на последующие вопросы отца сын не мог ответить. Пытался что-то невнятно объяснить, многое недоговаривал, путал, часто лгал. Это не была полуправда или неосознанная неправда — это была ложь. Даже самую малую ложь время увеличивает в размерах. Отец это хорошо знал, поэто­му его не покидало смутное беспокойство. Он хотел понять сына — и не мог: по­пытки поговорить по душам, найти общий язык, просто отцовские советы дава­ли нулевой результат. Рекомендации полезны тем, кто в них нуждается. Почему родительские советы так часто опаздывают? Родители и сын постепенно утрачи­вали ощущение контакта и взаимопонимания, столь необходимых в семье. Отчего это происходит? Ни отец, ни мать не могли правильно ответить на извеч­ный вопрос. Незримая полоса отчуждения, которая установилась между ними, возникла незаметно, конечно же, против воли и желания родителей. Сын жил сам по себе, упрямо вел какую-то свою, скрытую жизнь, повлиять на которую родители, к сожалению, не могли. Всеволод находился в каком-то втором, непо­нятном мире, о существовании которого они лишь подозревали, догадывались.

Каков он, мир Всеволода? Отец часто думал над этой проблемой и никак не мог ответить на нее. Нельзя сказать, что сын дома был замкнут, неразговорчив. Нет, он охотно беседовал с родителями, но не об учебе или предстоящей сессии, к примеру, а на легкие и приятные темы: о необходимых покупках для него, лет­нем отдыхе в Крыму, предстоящей интересной телепередаче. Вопросы жизни, ее проблемы или не интересовали Всеволода, или он не считал нужным говорить о них с родителями. К сожалению, душа сына для отца никогда не была раскры­той книгой. Кроме личных удовольствий, Всеволода мало что интересовало.

247

Наслаждения, комфорт, легкая, безответственная жизнь — вот что его прельща­ло. Заметив, что в разговорах Всеволода о знакомых девушках проскакивают нот­ки пошлости и цинизма, отец как-то сказал ему:

—Истинный ум не покупается и в кровати не приобретается. Это ты должен понимать. Жить надо интеллектом, а не постелью.

—  Знаю, батя, но перепроверить нелишне. Говорят, теория не может жить без практики, а повторение — мать учения.

Каждая серьезная беседа с сыном оставляла в душе Константина Архипови­ча тревожный след. Со временем возникло чувство собственного бессилия и постоянной настороженности. Такое ощущение, что где-то рядом зреет боль­шая неприятность. В эти минуты он словно слышал подземные толчки, предуп­реждающие о том, что все это может плохо кончиться.

Откровенно говоря, невеселое это занятие — думать о плохом в будущем сы­на, прогнозировать его. Вновь и вновь Константин Архипович убеждал, уговаривал, требовал. Сын соглашался, обещал поднажать в учебе, приходить домой вовремя, однако не мог (или не хотел!) преодолеть себя, и все продолжалось по-старому. Тогда возникали ссоры, как правило, между родителями и сыном, порою, в нару­шение правил, — между сыном и матерью с одной стороны, отцом — с другой.

—Ты не должен оскорблять Всеволода, — настаивала жена. — Брось свои старшинские замашки, ты не в артиллерийском полку, а Всеволод — твой сын, а не солдат. И никакой он не паразитирующий элемент, а ребенок, такой же сту­дент, как и все, даже лучше.

В поведении и поступках сына мать не усматривала ничего плохого, наоборот, все воспринимала сквозь призму своего, лично ею придуманного образа. И пред­ставляла она Севу таким, каким мечтала его видеть. Свою мечту Нина Васильев­на активно защищала, о недостатках сына говорила скороговоркой, не требовала, а играла в требовательность с ним, многое из того неправильного, что видно было в поведении Всеволода невооруженным глазом, она предпочитала не замечать.

—  Конечно, плохо, что Сева не получает стипендии.

—  Это и есть одно из проявлений его великовозрастного иждивенчества. Я называю вещи своими именами. Всеволод действительно тунеядец, он нераз­умно, глупо тратит время, словно в детстве не догулял и теперь хочет нагуляться на всю жизнь, не спешит обременять себя грузом знаний. Даже постель за него сплошь и рядом заправляет дедушка. Утром внук никак не может поднять головы, глаза продрать, соскакивает, когда уже завтрак на столе. Время необра­тимо, оно спешит только вперед, воровство и растрата времени — это преступ­ление. В первую очередь, перед самим собой. Сколько можно бездельничать, бить баклуши?! — возмущался он.

—  Многие студенты не получают стипендии, но хорошие отцы никогда не оскорбляют детей.

Нина Васильевна, как и многие матери, не всегда давала себе отчет в том, чем все это может кончиться. Внешне, правда, положение выглядело не так уж плохо, при желании можно было подумать, что отец действительно сгущает кра­ски. Сын учился в институте, учился средне, по его же словам, не как какой-ни­будь «занудный отличник», а как и многие студенты, любящие жизнь,

248

«не спешил опережать события, бежать впереди дыма от паровоза». «Многие в молодости ведут подобный образ жизни, а потом берутся за ум. Всеволод пере­растет, образумится, поумнеет, он же молодой; не должен мой сын вырасти плохим человеком!» — думала Нина Васильевна. Она очень хотела, надеялась, что ее желания сбудутся. К сожалению, слишком много родители верили в долг сыну. А он охотно брал, явно не собираясь отдавать задолженность.

—Когда ты поймешь, что я прав, будет поздно, — уверенно говорил отец. — Время рассудит нас. Будем честны перед собой, Нина! Мы не можем разорвать круг, в котором находится сын. Уже не один год он упорно ведет паразитический образ жизни, — старался спокойно отвечать отец. — Так что это им же заслужен­ные обвинения. Ты неоднократно просила меня по-мужски поговорить с ним.

—Да, но не оскорблять же его!

—  Ты думаешь, позавчера,, в час ночи, мне легко было разговаривать, когда он стоял, покачиваясь, передо мной?! Или считаешь, я могу спокойно смотреть на сына глазами стороннего человека, а не отца, с легким сердцем видеть его не­естественную пьяную улыбку?! Ты не представляешь, как жалко выглядел он в моих глазах! Поговори сама с ним. Может, Сева послушает свою маму?

—  У меня разговор не получается.

—  Уже не один год я прошу, уговариваю, требую от Всеволода начать жить по-настоящему. Вначале он пытается спорить со мной, многое из сказанного встречает в штыки, затем соглашается, обещает исправиться, но дальше обяза­тельства дело не идет. Когда же на следующий день разговор принимает нелице­приятный характер, сын начинает грубить мне. И это ты слышала не один раз, — напомнил Константин Архипович.

—  Но оскорблять сына ты не должен, — вновь категорически прозвучал голос супруги.

—  Повторяю еще раз, Всеволод получает то, что заслужил. Очень плохо, Нина, что многое в его поступках ты сводишь к мелким случайностям, его моло­дости, наконец, к тому, что в его возрасте так поступают все, а не он один. На фронте восемнадцатилетние парни уже считались взрослыми людьми, их от­правляли в разведку, они шли в атаку. По пятнадцать часов в сутки работали под­ростки в тылу, а мы все считаем Всеволода младенцем, спешим отряхнуть пыль с его ушей. Медвежья услуга с нашей стороны.

На этот раз жена ничего не ответила мужу, она внимательно, не перебивая, слушала его.

—  Сейчас лучшим вариантом исправления Всеволода могла бы стать армия, и, безусловно, тяжелый физический или умственный труд. Во многих странах на каникулах, в свободное время, дети обеспеченных родителей зара­батывают деньги: продают газеты, моют машины и посуду, разносят овощи. Все это прививает уважение к труду, помогает правильно понять жизнь. Человек воспитывается не красивыми словами и яркими лозунгами, а делом, непосредственным трудом.

Нина Васильевна с негодованием посмотрела на мужа.

—К сожалению, словно не заметив осуждающего взгляда, сказал Константин Архипович, — этого добиться мы уже не сможем.

249

—  Сева еще успеет наработаться на своем веку. У него все впереди.

Утром, при любом варианте ночной баталии, родители шли на работу

с головной болью и всеми вытекающими из этого последствиями. Вот оно, одно из многочисленных (правда, только на первый взгляд!) жизненных про­тиворечий: когда ребенок был мал, родители слишком оберегали его сон,

а теперь взрослое чадо не дает спать своим родителям.

* * *

На второй день после свадьбы Надийные принимали родителей невесты. Готовились заранее, волновались, особенно Нина Васильевна, ведь обед просили назначить на два часа.

Как часто бывает в подобных случаях, именно в эти дни проводилось респуб­ликанское совещание. Константину Архиповичу пришлось объясняться, отпра­шиваться дважды: и у шефа Червонцева, и у заместителя министра. Услышав причину, Андрей Владимирович не только сразу же отпустил, а и тепло поздра­вил Надийного.

За пятнадцать минут до ожидаемого прихода гостей он был дома: естествен­но, спешил, переживал, ловил такси, но не опоздал!

—  Это даже хорошо, что родственники задерживаются, — сказала Нина Васильевна, третий раз взглянув на часы. — Мы уже все расставили, успокоились, теперь по-настоящему и к встрече готовы. Вот видишь, Костя, а салфетки я все- таки не успела положить на стол!

Прошел час ожидания, за ним — второй.

—  Может, случилось что-нибудь? — волновалась хозяйка.

—  На работе повторяют, что их сегодня уже не будет, а домашний телефон им поставят в конце четвертого квартала, — глухо прозвучал ответ мужа.

Долгожданные гости пришли к восьми вечера.

—  Мой бюллетень закрывали, — небрежно пояснил опоздание Тихон Савельевич.

—Да и по межгороду звонили, — добавила Варвара Викторовна.

Константин Архипович промолчал, однако у него возникло большое желание сказать Боголюбовым, что их звонок накануне избавил бы его от необходимости отпрашиваться с работы, спешить, да и вообще, было бы спокойнее, лучше, как и следует в подобных торжественных случаях. Надийный испытывал неловкость и обиду, а положение, в которое его поставили, воспринимал неуважением к себе и семье. Он не понимал, да и не мог понять сватьев, ему стало стыдно за них. Мы же договаривались, — говорил с укором его взгляд, — а вы сразу же нарушили свое слово: сами просили назначить обед на два часа,, хорошо понимая, что нам не­удобно в рабочее время. Когда же мы пошли навстречу вашему желанию... Шесть часов закрывать бюллетень, согласитесь, звучит неправдоподобно, неубедительно. И даже не соизволили сообщить, что опаздываете: муж вашей дочери, родители му­жа шесть часов ожидали вас. Не слишком ли много для второго дня после свадьбы?

Обед, а вернее говоря, ужин, наверное, не удался, хотя внешне все прошло хо­рошо: родители молодых еще ближе познакомились друг с другом, обменялись

любезностями и улыбками, за столом были и поздравления, и напутствия моло­доженам, пожелания, чтобы все в их жизни было хорошо.

Перед сладким, когда стали убирать посуду со стола, вместе с другими жен­щинами поднялась и Надя.

—Надька, сядь! — неожиданно ударил Константина Архиповича шепот свата.

Дочь села. Сделав вид, что ничего не слышит, Надийный продолжал помогать выносить посуду. Слово «Надька», несколько раз произнесенное Варварой Вик­торовной, не понравилось и Нине Васильевне.

Не называйте так мою невестку, — полушутя-полусерьезно попросила она.

—  Это моя дочь, как хочу, так и буду называть!

—  А с позавчерашнего дня Надя, Наденька — еще и жена моего сына,, моя не­вестка, — с улыбкой ответила свекровь. На том разговор и закончился.

Вскоре после свадьбы Надийный повстречал у подъезда Артемиду Анатольев­ну, дворника дома, женщину приблизительно своего возраста.

Всякий раз при встрече с ней он вспоминал, что в античном мире имя Арте­мида принадлежало одному из главных божеств Древней Греции, дочери Зевса, владычице зверей, божеству плодородия и покровительнице деторождения. И еще Константин Архипович обязательно вспоминал о том, что дипломную работу на заочном отделении истфака университета посвятил мифам и легендам Древней Греции.

—  Как всегда молода, умна и современна античная литература! — восхищает­ся он и сейчас — А каким прочным фундаментом культуры оказалась она для всей Европы.

История, определяя уровень цивилизации человечества, творится не только произволом сатрапов, но и трудом, здравым смыслом, талантом миллионов. Культура всегда страдала из-за многочисленных войн, казней, клеветы, смерти ни в чем не повинных людей. Подлинная история есть вечный приговор челове­честву, — давно уже понял Надийный.

—  И все это, еще вчера неизвестное нам, было в действительности?! -насколь­ко с удивлением, настолько и с опозданием, часто — с испугом и возмущением спрашивают люди. — Так вот, оказывается, какая она, правда! Истина содержит­ся не в постоянно изменяемых учебниках, всевозможных историях и мемуарах прошлых лет, а в многострадальной жизни.

Время судит страны, поколения, время судит каждого из нас.

—  Победителей не судят! — смело утверждали раньше. И охотно верили этому.

—  Люди, бойтесь памяти истории! — все чаще и чаще слышим мы сейчас. — Думайте о тех, кто придет после нас, о суде разума,, живой и неживой природы над нами, бойтесь суда собственной совести и вечной совести истории.

История из поколения в поколение стремится научить, помочь своим часто не­благодарным ученикам увидеть и по-настоящему понять себя, жизнь, свое место в ней. Ошибаются люди, но не история! Да,, к сожалению, люди часто ошибаются.

—  Доброе утро, Артемида Анатольевна.

—  Здравствуйте, Константин Архипович.

—  Поздравляю вас с наступлением осени.

—Спасибо, — с улыбкой ответила она. — А я поздравляю вас с красивой невесткой.

—  Все невестки красивые.

—Я и не знала о свадьбе сына, а вы молчите, все скромничаете.

—Спасибо за поздравление, Артемида Анатольевна, да как-то неудобно, даже боязно радоваться наперед.

Каких-либо претензий к невестке у Надийного не было: симпатична, внима­тельна, скромна. А главное, нравится сыну. Несколько раз отец замечал, как они целуются. «Вот и хорошо, — думал он, — пусть только дольше продлится их ме­довый месяц».

Надийный с интересом и одобрением наблюдал за первыми шагами невест­ки в чужом доме. Она принесла в квартиру что-то нежное, хрупкое, напоминаю­щее ему и Нине Васильевне их молодость.

Правда, после того, как в мусорном ведре оказались куски хлеба, чего раньше никогда в доме не было, у него произошел серьезный разговор с невесткой.

—  Надя, разве ты не понимаешь, что хлеб нельзя выбрасывать?!

—  Это дед выбросил хлеб, — резко вмешался в разговор сын.

Надийный не поверил услышанному: дед выбросил хлеб?!

—  Каждую крошку хлеба я собираю в тарелку, размачиваю и кормлю птиц, — прозвучал спокойный ответ семидесятипятилетнего Василия Родионовича. — Только сытые и равнодушные не знают цену хлеба насущного, а мне за свою дол­гую жизнь пришлось пережить и голод, и холод, и войны. Убирать хлеб даже в праздники не считалось грехом. Те, кто голодал, с войны не могут наесться хле­ба, снится он им, — убежденно продолжал старик. — Я всю жизнь сеял жито и хорошо знаю ему цену: слово «жито» от жить пошло.

Василий Родионович минуту помолчал, словно осмысливая сказанное и вновь возвращаясь к пережитому.

—  Хлеб и совесть неразделимы, — закончил он, — иначе не проживешь в ладу сам с собой. «Каков ты к хлебу, таков и к делу» — любил повторять мой отец.

—Надо меньше покупать хлеба, он быстро черствеет, — опустив голову, ска­зала Надя, а засохший и черствый хлеб я не ем.

—Черствого хлеба не бывает, — заметил Константин Архипович, — это и сейчас утверждают ветераны войны, все, кто пережил ее, особенно — коренные ленинградцы.

Надийный вспомнил, каким вкусным в детстве казался ему хлеб по карточ­кам, с какой радостью бежал он после школы в очередь за ним.

—  Стоит несколько минут полежать хлебу в воде, и он вновь станет свежим, с особым привкусом, запахом чего-то домашнего, родного и близкого.

—  Черствый хлеб пахнет чем-то неприятным, — настаивала Надежда на своем.

—  В Ленинграде, во время войны, люди голодали, но хлеб называли «блокад­ный», а не «черствый» — закончил мысль Константин Архипович.

—  А она не голодала и не собирается голодать! — дерзко ворвался в разговор Сева. — И вообще, ни война, ни блокада нас не интересуют.

—  Голод лечит не только от физических, но и от моральных недугов, — спокойно принял вызов свекор. — Думаю, некоторым людям, тем более

завтрашнему учителю-историку, сейчас не вредно было бы и поголодать, узнать настоящую цену хлеба.

—И церковь запрещает поступать так, — добавил Василий Родионович. — Хлеб святой, что Солнце на столе. Хлеб — всему голова, — говорят в народе.

—Ты у нас, дед, просто ходячий сборник афоризмов и пословиц, — ухмыль­нулся Всеволод.

—Когда хоронить меня будете, — словно отвечая на мысли внука, продолжал дедушка — впереди гроба, на его крышку, буханку хлеба положите Я уже просил об этом, Всеволод, твою маму, а теперь вот и тебя прошу: так деда и пра­деда, отца и мать моих хоронили.

На просьбу деда внук ничего не ответил.

С приходом в дом Надежды в душе Константина Архиповича поселилась ка­кая-то скрытая тревога за новую семью, за то, чтобы в ней все было хорошо. Правда, молодые создали много непривычного и, откровенно говоря, не всегда удобного в повседневной жизни родителей. Сейчас в квартире оказалось вдвое больше проживающих, чем у Боголюбовых, но и это не дало повода свекру быть недовольным невесткой. Нравилось то, что она работает и учится. Вроде, совсем недавно он сам заочно оканчивал вуз. «Беженцы», — называли их: бегом на рабо­ту и на занятия, в лабораторию, деканат и библиотеку, побыстрее — домой. Заочнику при жизни положен памятник, шутили его сокурсники, хотя бы за постоянную готовность сдавать (все сдал, себе ничего не оставил!) зачеты и экзамены, многолетнее балансирование между работой, учебой и семьей, при котором, как правило, все три стороны остаются недовольны им. Внутренне ему было даже немного жаль невестку: в чужом доме все чужое. Поэтому с первых дней он стал называть ее Наденькой, старался ободрить, поддержать ее. Свое недовольство сыном он не только не перенес на невестку, а, наоборот, был даже подчеркнуто внимателен к ней.

Итак, сын женился.

Первые дни «семейного корабля с пополнением» были относительно спокой­ны, если не считать мелких конфликтов, которые Надийный называл «притир­кой узлов». Но затем...

По современным обычаям, на свадьбу молодым дарили конверты с деньгами.

—  Сева,, сколько сейчас у вас денег? — как-то спросила мать.

—  Не знаю, — с нескрываемым раздражением последовал ответ, — не считал. Все наши деньги я отдал Наде, она теперь хозяйка.

Особенно поразило родителей слово «наши», произнесенное с ударением. Увы, тревожные предчувствия имели под собой основание. В поведении моло­дых произошел неожиданный и резкий поворот буквально через пару недель. Их неуважение к родителям — свекрови и свекру — стало развиваться с нарас­тающей быстротой, что называется не по дням, а по часам. Всеволоду ничего не стоило оскорбить мать и отца, не выслушав их, повернуться спиной, поло­жить трубку, прервав на полуслове телефонный разговор. Беседы родителей с молодоженами, убеждения, доводы, к сожалению, не имели желаемых резуль­татов, наоборот, только накаляли страсти.

Нелегкое время наступило для отца и матери.... Ирония судьбы или парадок­сы жизни? Во всяком случае, не конфликт хорошего с очень хорошим. Произо­шло что-то непредвиденное, возможно, даже непоправимое.

Душевное спокойствие Нины Васильевны и Константина Архиповича было нарушено: после свадьбы у сына началась вторая, совершенно непонятная для родителей, странная жизнь. Каждый день, отбросив прочь благоразумие, Всево­лод демонстративно противостоял родителям, скандалил, шел напролом. Ему вдруг стало тесно в родительском доме. Первое время у отца и матери было такое ощущение, словно все это происходило не с ними, не в их квартире и се­мье, а у кого-то другого.

—Отношение сына к нам исключительно со знаком « минус», — скорбно говорила Нина Васильевна, — порою я начинаю чувствовать себя здесь чуть ли не квартирантом. Как странно ведет себя Сева, можно подумать, он опьянел от свадьбы. А что, если Сева просто все это «наигрывает»?

—К большому сожалению, Нина, ты права: Всеволод удивительно настойчи­во и с завидной последовательностью, достойной лучшего применения, выступа­ет против нас. Однако это далеко не заяц во хмелю: молодой муж себе на уме, а если откровенно говорить, то ведет себя он просто по-пиратски.

Складывалось впечатление, что у сына происходил процесс отторжения, словно при пересадке сердца. «Старое», воспитанное отцом и матерью сердце, ему уже не нужно, вот за ненадобностью его и заменили... Безусловно, с согласия хозяина серд­ца, более того, по его просьбе, даже настоянию. Впрочем, эта грустная история не нова: мальчик Кай, которому злая волшебница заменила сердце куском льда, известен еще со времен Андерсена. Вот они, вечно новые, старые сказки жизни!

А начиналось все вроде бы с мелочей.

Часто и охотно принимая друзей, Всеволод и Надя, например, прибегали в ос­новном к помощи холодильника, содержимое которого, естественно, считали своим. Оплату регулярных и весьма продолжительных иногородних телефонных разговоров Нади с бабушкой и подругами, телеграмм, текст которых, оказывает­ся, можно продиктовать по телефону, само собой разумеется, надлежало произ­водить родителям Севы (пожалуй, один из немногих счастливых случаев призна­ния их в роли хозяев квартиры!), а вот убрать в комнате, помыть посуду после себя или своих же гостей, помочь Нине Васильевне приготовить завтрак или обед невестка отказывалась, как она говорила мужу, «принципиально», мол, не кухаркой и не домработницей пришла она в этот дом.

Если ее молчание и замкнутость в первые дни пребывания в квартире прини­мались за скромность, то вскоре родители поняли, в действительности это было плохое настроение, порождаемое недовольством ими, отцом и матерью мужа, у которых ей все оказалось не по вкусу. Надежду так и подмывало вступить в спор с ними — родители чувствовали это. Видно было, невестка сдерживает се­бя, но надолго ли хватит у нее сил? — с тревогой спрашивали родители друг у друга. Как оказалось, ненадолго. И вскоре события в квартире Надийных стали разворачиваться по канонам детективного жанра, жизнь открывалась для них все новыми и новыми сторонами, к тому же, как говорят издатели, в режиме «Молния». Плохое часто свершается мгновенно, хотя и надвигается медленно.

Мрачное настроение, косые взгляды невестки перешли в неприязнь, в откры­тое неуважение: со свекровью и свекром она стала говорить самоуверенным, а то и наглым тоном, словно все в этой квартире отныне должно быть так и толь­ко так, как хочется ей и как скажет она. И так будет, если не сегодня, то завтра, во всяком случае, скоро, — можно было услышать в голосе, увидеть в ее холод­ном, недружелюбном взгляде. Каждое слово, сказанное Надежде, особенно Ни­ной Васильевной, вызывало у нее недовольство, которое она теперь не хотела, вернее — не считала нужным скрывать. И напрасно свекровь старалась задо­брить невестку улыбкой, ласковым словом, искренним желанием помочь ей.

Вот так, совершенно неожиданно, домашний корабль Надийных попал в полосу непогоды, штормов и даже бурь. Родителям порой казалось, их превра­тили в постоянных участников какого-то таинственного клуба, цели и задачи которого тщательно скрывались от них. Дискуссионный запал у молодых не уменьшался, а возрастал с каждым днем. Собственно, вся домашняя жизнь роди­телей превратилась в сплошное обсуждение: дискуссии порождали споры, кото­рые все чаще и чаще оканчивались размолвками. Ссоры раздувались Всеволодом и Надеждой с болезненным постоянством, словно по чьему-то злому умыслу или коварной указке.

«В жизни Всеволода произошла какая-то ошибка: что-то он не учел, чем-то пренебрег», — вначале считал Константин Архипович. — «А что, если это не ошибка, а убеждение, мировоззрение сына?» — со временем стал задавать себе отец один и тот же вопрос, уже понимая, но все еще не веря, не желая верить, боясь признаться себе в том, что все это Всеволод делает осмысленно и расчетли­во. У сына словно пробился какой-то охотничий азарт к спорам с родителями, он стал вспыльчив, горяч, нетерпим к их мнению. В ссорах с ними он заходил все дальше и дальше, словно в глубь лесной чащи, болота или топи, из которых с каж­дым шагом все труднее и труднее было найти выход. День ото дня он становил­ся все более и более непохожим на себя. К удивлению отца и матери, всех родственников и знакомых, это оказался во многом новый для них человек, с чертами характера, которых ранее вроде и не было в нем, а если они и были, то не пробивали себе дорогу так жестоко и уверенно. Как-то уж очень быстро после свадьбы сын заменил слово «папа» словом «отец», «мама» — на слово «мать». Естественно, подобная замена резала слух родителям, однако они, Кон­стантин Архипович особенно, считали неудобным что-либо говорить Всеволоду по этому поводу. «Еще не так поймет, подумает, и на этот раз придираемся к нему, — с болью в душе решила Нина Васильевна. — Коль он уверен, что эти понятия равнозначны, последние, пожалуй, даже лучше выражают его отноше­ния к нам, пусть будет так». Впрочем, скоро слова «отец» и «мать» тоже исчезли из его лексикона. «Мне никто не звонил?» — ни к кому не обращаясь, спраши­вал Всеволод. Или же бросал недовольный взгляд на отца или мать: «Зовут к телефону...» — такими стали формы безликого обращения, которыми пользо­вался сын. Вскоре родители не только поняли, но и убедились в том, что молодые заранее недовольны всем в квартире, все им мешают (в первую очередь, отец и мать!), все раздражает, потому что все не так, как они хотят: к разрыву отноше­ний с родителями он шел совершенно сознательно.

—Когда же Всеволод начал жить двойной жизнью? — с недоумением и болью в голосе спрашивала у мужа Нина Васильевна. — Когда мы перестали понимать друг друга?

—Думаю, с первого курса института, — стараясь сохранить спокойствие, ответил он, — а может быть, и значительно раньше. Все это время он жил как бы в двух измерениях, а мы не знали об этом. Помнишь, несколько лет назад в театре я обратил твое внимание на интересную фразу, произнесен­ную персонажем пьесы: «А не горит ли ваше имущество, пока сидите вы здесь, в театре?» Так вот, мне кажется, когда Всеволод поступил в институт, «имущество» только начинало загораться: сначала медленно, незаметно, какими-то маленькими точками огня... К сожалению, мы не приняли друж­ных, совместных мер для тушения начинающегося пожара, а сейчас, навер­ное, уже поздно.

—  Как ты считаешь, Костя, чем все это кончится?

—  Трудно загадывать, время покажет: я не исключаю того, что Всеволод по­пытается разменять квартиру — не будем обольщаться, от него можно всего ожидать.

—  Сын никогда не пойдет на это!

—  Лучше не обманывать себя, Нина.

—  Ты лицемеришь, называя Надю Наденькой, — сказал Всеволод отцу. — Все это старомодные мещанские привычки и условности, японские чайные церемонии! Она не нравится тебе.

—Этого я не говорил никому, даже твоей маме. Наоборот, после свадьбы я сказал Наде, что теперь она — самая лучшая невестка в мире. Ласково же я ее называю, чтобы подчеркнуть свое уважение к ней.

—  И все равно — это ложь.

—  Договорились, Всеволод: имя Наденька я не произнесу больше ни разу.

Наступила пауза. Мучительный перерыв — словно неожиданно прерванная

песня, еле слышный ночной крик «Вернись!» в открытую настежь дверь. Кон­стантин Архипович почувствовал щемящую боль: в эту минуту оборвалась еще одна живая нить, связывающая его с сыном.

На память отцу пришло слово «несовместимость» — и вновь на миг все за­мерло вокруг: встретились берега одной и той же реки, встретились и удивились, до чего же они не похожи друг на друга, земля одной реки жизни...

Вот и пойдите по мосту, навстречу друг другу, отец и сын! Что же вы сто­ите оба? Всеволод, на том берегу реки остались твои родители, отец и мать, родная сестра, дедушка и бабушка, родственники. А ты повернулся к ним спиной, собираешься уходить от моста, даже сделал уже несколько шагов. Говорят, самые трудные — первые шаги. Почему же они так легко даются те­бе?! Или ты уже уходишь? Уходишь, ни разу не оглянувшись, переполненный злостью к отцу и матери, оставив у них незаживающую рану — плохую память о себе.

...Вдруг Константин Архипович почувствовал себя одиноким... Именно сейчас он впервые по-настоящему понял сына. Приоткрылось то, что раньше не всегда

видел или не хотел видеть отец, и это стало одним из самых страшных открытий в его жизни. Оказывается, каждый из них, отец и сын, давно уже по-своему воспринимают окружающий мир и каждый твердо убежден, что только его восприятие — единственно верное.

* * *

Отец не понимает сына, сын — отца. Естественно, Константин Архипович знал о проблеме отцов и детей. Не полное согласие и гармония, а неизбежное их противостояние, всякий раз только подчеркивающее диалектику жизни — единство и борьбу противоположностей. Даже прекрасный мир цветов полон противоречий и антагонизмов! Может, в этом и суть бессмертия, а разветвления на дорогах отцов и детей — это своеобразные развилки истории? Трудно прими­рить прошлое с будущим: когда наши дети становятся взрослыми, мы вдруг на­чинаем понимать, что они не понимают нас.

Отцы оставляют детям не только заботы и волнения сегодняшних дней, а и противоречия, тревоги жизни завтрашней. Новые проблемы старой жизни — мосты в будущее, замечают философы. В вечной полемике возраста,, опыта с иду­щей им на смену молодостью не все родители преодолевают психологический барьер, не все понимают своих детей. Родители желают детям только хорошего, но одного их желания, естественно, мало. Вечный выбор между добром и злом де­ти делают сами. Между отцами и детьми вполне возможны расхождения, несо­впадения во взглядах и вкусах, но доверие, уважение друг к другу — обязательны.

Таковы законы природы, тысячелетиями выверенные на весах жизни, такова грустная, но вечная тема «отцы и дети». Конечно, не молчаливая покорность детей, но и не суд их с родителями! А что, если родители все-таки виноваты перед своими детьми? Бессонными ночами, проведенными над ними, годами тревог, от­данной им молодостью, а порою — и всей жизнью. Кто осмелился утверждать, что в таком-то году или тысячелетии окончится конфликт родителей и детей? Кому первому из отцов, не вкусивших его горечи, открывших тем самым новую эру в истории человечества, будет воздвигнут памятник? Кто первый начал этот спор и сколько лет продлится он? И закончится ли когда-нибудь? Вряд ли. Вопросы, на которые так тяжело найти ответ.

Да, отшумела свадьба, и на смену ей пришла обыденная жизнь. Что и гово­рить, будущее молодой семьи трудно предсказать: из-за свадебного стола многое не видно.

К свадьбе сына через полторы недели после сообщения о ней, отец, конечно, не был готов. Ему понадобится время для восприятия этого факта как свершив­шегося. Привыкнуть к самой мысли, смириться. А почему, собственно, смирить­ся? Ничего противоестественного Всеволод не совершил. Наоборот, все было оформлено по закону, имеется свидетельство о браке, даже памятная медаль в честь этого события. Сын вошел во взрослую жизнь. Свою, самостоятельную — так надо понимать свадьбу сына, дорогой отец. И нечего разводить руками — это жизнь! Не суди строго сына, Константин Архипович. Лучше скажи: «Доброго пути вам, молодожены!»

И все же тревожные мысли не давали покоя ему.

«Что же я передал сыну, что он взял у меня? Пожалуй, не прямая, а какая-то обратная связь, — думал отец. — Сын вырос совсем не таким, как я хотел. Где же я недосмотрел? Когда, в каком классе школы или на каком курсе института? А, возможно, в какой группе детского сада или ясель? Воспитывать человека на­до за сто лет до его рождения — пришла на память недавно прочитанная фраза. Английская пословица утверждает: «Чтобы воспитать джентльмена, нужны уси­лия двух поколений». Да, приходится соглашаться, многолетнее стремление воспитать сына, которым отец мог бы гордиться, не дало желаемых результатов. Это факт. Не пошли Всеволоду на пользу домашние университеты.

А если сын и не хотел быть таким, каким мечтал видеть его отец? Просто не хотел — и все! И не хочет, и впредь у него не будет такого желания! И всю жизнь будет считать, что поступил правильно он, сын, а взгляды отца на жизнь безнадежно устарели. Пережиток, выработанная шахта!

Надо отойти в сторону, Константин Архипович, и посмотреть на себя, на жизнь со стороны. Ведь спор идет о месте сына в этой жизни, том месте, ко­торое реально соответствует его, Всеволода, взглядам, да и возможностям. А если по воле отца сын изберет ошибочный путь, на котором не сможет найти себя, и всю жизнь будет тяготиться им? Тяготиться жизнью и «благодарить» отца...

О многом, Константин Архипович, тебе придется пересмотреть свое мнение, преодолеть внутренние препятствия, многое постараться не замечать, со многим — согласиться. Вспомни Дарью Ивановну, опытную женщину, пережившую по­добное испытание, хорошо подумай над ее советом: считать, все это происходит не в твоей семье, а в семье соседа, на поведение которого просто не обращают внимание — не станешь же делать замечания ему или спорить с ним на каждом шагу. Конечно, будут и еще испытания, но все равно пора тревоге дать отбой, по­ра заканчивать тебе свой душевный трибунал... Все уляжется, станет на свои ме­ста, да и сам ты успокоишься, меньше будешь срываться. Это твой сын. И ты дол­жен найти в себе силы понять его. Конечно, отцу всегда будет больно видеть две кастрюли супа или две сковородки жареного картофеля на одной плите, «на­ши» и не «наши» тарелки в кухонной раковине... А как определить, где чье пост­ное масло, если две одинаковые бутылки стоят рядом?

—     Двадцать два года вкусно кормила Севочку — и вдруг разучилась готовить, — жаловалась Нина Васильевна. — Как же так?

—  Неужели во всех семьях новоиспеченные супруги готовят отдельно? — в свою очередь спросил отец.

—  Нет. Наоборот, везде невестки помогают по хозяйству, а не делят кухню пополам.

—Да и не только кухню, — задумчиво добавил Константин Архипович.

2

Обстановка в квартире, в которой фактически проживало две семьи, вот уже четыре месяца оставалась напряженной.

—После работы я готова идти в любое место, лишь бы не домой, — как-то призналась Нина Васильевна мужу.

—Да, создалась весьма дикая ситуация, — согласился он. — Положение, из которого необходимо срочно искать выход.

Таким выходом стала квартира, предложенная сотрудницей жены. Комнаты гостиничного типа, видимо, сильно не отличаются друг от друга. Она имела ту же площадь, что и комнатка Олега, правда, здесь были хороший диван-кровать, но­вые обои и чистые стекла в окне, однако отсутствовали телефон и холодильник.

—  Без холодильника здесь мы не сможем жить, — сразу же заявил Всеволод. —Но мы же с твоей мамой и трехмесячным тобой смогли жить на частной

квартире без холодильника, — ответил отец.

—  А мы без холодильника не сможем, — упрямо повторил сын.

—  Так купите его.

—  У нас нет денег.

—  Заработайте, одолжите, возьмите, наконец, в рассрочку.

—  Надя сказала, что родители должны купить нам холодильник, иначе нику­да отсюда мы не пойдем. Ее родители уже согласны заплатить свою половину.

-ъ.                                       Константин Архипович вначале отказался давать деньги по той причине, что их,

откровенно говоря, не было в семье: Надийные еще не вернули долги за свадьбу.

—  Дайте свою долю, — настоятельно рекомендовал Трофим, — это откупные. Они обойдутся вам с Ниной значительно дешевле для здоровья.

Отец подумал и согласился.

Всеволод и Надежда прожили в «гостинке» ровно пять месяцев, а затем, со­вершенно неожиданно для Надийных, без предупреждения возвратились назад.

Днем Всеволод позвонил Людмиле, попросил ее оставить ключ от квартиры под ковриком у входной двери — он зайдет за учебником.

—  Участковый заявил, что раз мы не прописаны там, то в двадцать четыре ча­са должны покинуть «гостинку», — вечером объяснил сын причину возвращения.

—  Как фамилия участкового?

—  Не знаю.

—  Какое у него звание?

—  Не рассмотрел.

На следующий день Нина Васильевна выяснила, что никто не предлагал им покидать комнату, просто Надя не убирала на общей кухне в отведенное им время, ей сделали замечание, она нагрубила в ответ.

И снова в квартире Надийных возобновились семейные бури. Через неделю, утром, когда сына и невестки не было дома, Константин Архи­пович перевез их холодильник и вещи в ту самую «гостинку», а Нина Васильев­на позвонила Боголюбовой и попросила сообщить об этом ее дочери.

Вечером раздался телефонный звонок.

—  Кто это сделал? — спросил Всеволод у отца.

—Я.

—  За это ты еще не один раз вспомнишь меня, — с нескрываемой злостью сказал сын.

—  Только не угрожай мне, пожалуйста.

—  Я предупредил тебя, — повторил Всеволод и положил трубку.

На третий день после «возвращения» Всеволода и Надежды в гостинку, сын неожиданно пришел домой. Приподнятое настроение, напевает что-то под нос, словно не замечая родительской настороженности. Отцу и матери бросились в глаза его порывистые движения, неестественная, показная веселость.

—  Хочу поговорить с вами, — сказал Всеволод родителям на кухне.

—  Мы давно уже ждем серьезного разговора с тобой, Сева, да тебе все неко­гда, ты избегаешь нас, — ответила мать и посмотрела на сына печальными глазами. — Проходи, пожалуйста, в гостиную, садись, поговорим по-доброму. Я после свадьбы не нахожу себе места, душа болит.

—  Я сегодня был у отца на работе, — начал Всеволод повышенным тоном, — и оставил в местном комитете письменное заявление о том, что меня и мою бе­ременную жену отец выселил на частную квартиру. Сделали вы это для того, чтобы выписать меня: я уже пять месяцев не живу здесь, пройдет еще месяц, и я потеряю право на жилплощадь.

Константина Архиповича бросило в жар.

—  Это ты серьезно говоришь или в шутку? — с плохо скрываемой тревогой в голосе спросил он. — После свадьбы, Всеволод, ты стал жестоко, я бы сказал, глупо шутить: чего доброго, в следующий раз скажешь о краже или поджоге. Такие шутки, как правило, плохо оканчиваются. Задумайся и над этим.

—  Это не шутка. Это очень серьезно. Сегодня в двенадцать часов я был у тебя на работе. Недавно я беседовал с юристом, и он мне все объяснил.

Отец и мать переглянулись, затем внимательно посмотрели на сына, словно впервые увидели его. По выражению его глаз Константин Архипович понял, что тот действительно не шутит.

—  Кроме председателя месткома, — продолжал возбужденно Всеволод, — на работе у тебя никого не было. В приемной я узнал, что твой начальник, Червон­цев, сейчасболен, Гуртовой, его заместитель — в командировке, а секретарь партор­ганизации в отпуске. Если бы они оказались на месте, заявление я оставил бы им

—  Директор института выйдет на работу в понедельник, — заметил вскользь Константин Архипович и переспросил: — Мы с мамой не ослышались? Ты подал на меня заявление? Мы правильно поняли тебя?

—  Не спеши, сынок, неизвестно, как сложится твоя судьба,, может, еще придется пить из домашнего колодца, — тихо сказала Нина Васильевна.

—  Повторяю еще раз: сегодня в двенадцать часов дня я был у отца на работе и оставил у председателя месткома заявление. — Голос Всеволода звучал твердо и уверенно.

—  Заявление сына на отца,, — уточнил Константин Архипович.

260

—Да, заявление сына на отца, — холодно повторил он.

—Давай, Всеволод, посмотрим правде в глаза, поговорим откровенно, в этом давно уже назрела необходимость. Ты отдаешь себе отчет в том, к чему приведет твое заявление при наших, будем искренни, сейчас и так далеко не луч­ших отношениях? Ты подумал о последствиях?!

—  Для кого?

—Для тебя в первую очередь, — ответил отец.

—И для нас, — добавила мать.

—Интересно, что бы ты сказал, — промолвил отец, как посмотрел мне в глаза, если бы я встретил тебя в институте с заявлением в руке. И долго ты думал над этим?

В комнате наступила напряженная, словно затишье перед бурей, тишина.

—Нет, Всеволод, ты все это серьезно говоришь? — нарушил затянувшуюся паузу голос отца.

—  Да,, вполне серьезно. Фамилия председателя месткома Лебедева, имя — Маргарита, отчество — Даниловна. Она сказала, что на работе знают о твоем трудном, беспокойном характере, но мирятся, я же мириться с ним не собираюсь. И еще она сказала, что у нее хорошие отношения с тобой и вы рассказываете друг другу о своих служебных и семейных неурядицах.

—Ты был один на работе у отца? Как ты додумался до такого? Уму непости­жимо. Говори, говори смелее, что же ты молчишь? — настаивала мать.

—  Мы пришли вдвоем.

—Вернее сказать, тебя привели!

—   На веревке, как молодого медведя, — не выдержал отец. — Где же твой мужской характер? Ты ведь мужчина, а не тряпка!

Всеволод с нескрываемым презрением на лице пожал плечами.

—Спасибо, сын, — вздохнул отец. — Никогда не думал, что вот так ты начнешь отдавать свои долги.

—  А я тебе ничего не должен!

—  Как сказать. Дети в вечном, неоплатном долгу перед родителями. Впрочем, есть среди них и несостоятельные должники, — старался как можно спокойнее говорить отец. — Никаких торжественных обещаний уважать родителей дети не дают, не подтверждается это нигде и их подписью. Здесь ты прав.

—  А вы хотели восхищений и благодарности от меня? Не дождетесь! Фигушки!

—  Не надо злословить, Сева, — с укором сказала Нина Васильевна. — Утвер­ждают, что ребенок слышит голос матери еще до своего рождения, а ты по про­шествии двадцати двух лет не хочешь услышать его. Разве тебе ничего не говорит твое сердце?

—  Да, Всеволод, платишь ты долги нам сполна, по-царски. Как же ты смог поднять руку на меня? — никак не мог смириться с услышанным Константин Архипович. — Мы же с тобою дышали одним воздухом, ты же кровь моя, поэтому носишь не только мою фамилию, но и отчество, которое произошло от моего имени. Ты же отмечен во всех моих документах — от военного билета до паспорта включительно! В душе, Нина, я все еще надеялся, что Всеволод станет мне «опорой в превратной судьбе». Оказывается, ошибся: опереться можно только на твердое.

Глазами, полными слез, мать смотрела на сына.

—   Родной сын, — с болью в голосе продолжал отец, — а не просто однофами­лец, молодой человек по фамилии Надийный, пишет заведомо ложное заявле­ние, клевещет на мать и отца... Кошмар, бред какой-то, конец света! Больше я ничего не смогу сказать ни любой комиссии, ни совести своей, ни на перепра­ве у мрачного Харона.

—  Я еще не хлопнул как следует дверью, — неожиданно вскочил со стула Всеволод. — Я вам перекрою кислород! Если я второй раз напишу заявление на тебя, ты, отец, стрелой вылетишь с работы!

—   Кстати, о работе, — сдерживая себя, сказал Константин Архипович. — В моем возрасте, да еще после получения медали «Ветеран труда», — отец не­естественно улыбнулся, — постепенно главным становится уже не работа, а здоровье, на которое ты в последнее время особенно часто покушаешься. Впрочем, наверное, не ты один преуспеваешь в этом, — словно поднимаясь над разговором, обобщая или подводя чему-то итог, продолжил отец. — В послед­нее время я обратил внимание на слова, которые все чаще встречаются в некрологах: «Неожиданно скончался». Еще и пятидесяти не исполнилось или только недавно было пятьдесят пять лет — и вдруг не стало человека... «Неожи­данно скончался», «внезапная смерть». Для кого — скончался неожиданно? Думаю, не для иных детей.

—  Успокойся, Костя. Давайте не повышать голоса. Мы же не чужие! — В глазах Нины Васильевна вспыхнул огонек надежды на то, что все образумится. — Сева, неужели ты так быстро забыл меня, родной дом... Ведь я за твою жизнь чуть не поплатилась своею!

—  Я объявил вам войну, а на войне не до сантиментов!

—   Кто же так зло говорит за тебя все это, Сева, мне, твоей матери? Можно по­думать, ты вышел из заключения, неисправимо озлобленный на весь мир, или что ты рос в неблагополучной семье. Может, после свадьбы ты продал душу дьяволу, который лишил тебя разума?

—   Ваши «педагогические размышления» не заменят мне комнату, — сразу же последовал ответ, — да и здесь не Дом учителя, а квартира, в которой мне по закону положена площадь.

В гостиной вновь наступила напряженная тишина.

—   Война... Объявил нам войну... — задумчиво повторил Надийный. — Тогда послушай, сын мой, вот такую притчу. На второй день после захвата фаши­стами села в комендатуру пришел молодой человек и сообщил, что хозяин крайней от дороги избы прячет у себя двух раненых красноармейцев.

—   Гут-гут, — сказал белобрысый обер-лейтенант и похлопал парня по плечу. — А ты откуда знаешь?

—  Там живет мой дед.

Всех, кого застали на месте, расстреляли, хату сожгли.

—  В погребе избы, что рядом с церковью, скрывается раненая санитарка, — на следующий день услышал военный комендант.

—  Гут-гут, — последовал ответ. — А ты откуда знаешь?

—  В избе живет моя сестра.

262

Всех, кого застали на месте, расстреляли, хату сожгли.

Еще через неделю в комендатуре стало известно о том, что в старой избе под лесом укрывается красный летчик. Ногу подвернул, распухла, что колода. Два кубика на петлицах, вооружен пистолетом — последовало услужливое предупреждение.

—Гут-гут, — улыбнулся старому знакомому обер-лейтенант и похлопал его по плечу. — А ты откуда знаешь?

—  В избе живет моя мать.

—  Муттер? — переспросил фашист и поднял правую бровь. — Это есть очень хорошо, гут-гут, — повторил он.

Когда короткая перестрелка под лесом окончилась, загорелась хата.

—  Прошла еще неделя, — продолжил Надийный дрогнувшим голосом, — но предатель в комендатуре не показывался. Тогда его нашли и потребовали новых сведений.

—  Я больше не знаю.

—  А ты узнай! — приказал комендант. — Даю срок три дня.

В понедельник его вновь доставили в комендатуру.

—   Где скрываются советские солдаты? — спросил обер-лейтенант. — Бой за ваше село оказался тяжелым и для нас, и для Советов. В деревне или в лесу прячут раненых.

—  Я не знаю, — прозвучал угрюмо ответ.

—  Мы тебе дали три дня для розыска!

—  Люди называют меня предателем, отворачиваются при встречах, плюются вслед, обходят стороной.

—  Кто помогает партизанам?!

—  Мне тоже неизвестно.

—  Подумай хорошо, вспомни, ты все сказал, что знаешь?

—  Так точно, все, господин обер-лейтенант!

—  Ты нам больше не нужен, иди во двор и становись к стенке,— приказал ко­мендант и вытащил из кобуры «Вальтер».

—  Что же ты хочешь сказать этой своей басней? — обиженно спросил Всеволод.

—  Ты поступаешь подобно молодому человеку из притчи.

—  Я не знаю и знать не хочу твою притчу. Это мне все до фонаря!

—   Незнание законов не освобождает от ответственности, — утверждают юристы.

—  Самое главное для меня сейчас — жена, на втором месте — ребенок. Я глотку перегрызу вам за квартиру, — с нескрываемой угрозой сказал Всеволод.

—  Видимо, в школе ты слабо изучал «Основы советского государства и права» и «Обществоведение».

—  У меня были пятерки, — последовал вызывающий ответ.

—   И все же даже этого оказалось мало для жизни: спор двух семей, тем более родственных, да еще по квартирному вопросу администрация предприятия не может решить, да и, откровенно говоря, она не имеет на то прав.

—  Но тебя накажут!

263

—     Возможно, во всяком случае большая неприятность мне обеспечена. Но это не изменит положения, — уверенно закончил отец. — Только суд может правильно разобраться в нашем споре и вынести грамотное решение.

—  Я уже подал в суд!

В таких случаях говорят: последовала немая сцена...

* * *

Сообщение о суде застало родителей врасплох: прорвало плотину, и все, что годами сдерживалось ею, стремительно хлынуло, трагическим потоком обруши­лось на них. В конце концов, главным для родителей был не размен квартиры, хотя менять ее Надийным очень не хотелось, да без этого можно было и обой­тись! Основным в конфликте оказалась потеря сына. С этим родители никак и никогда не могли внутренне согласиться. Отрезать Всеволода от себя... Отделить и забыть, вычеркнуть из жизни, пройти мимо, рядом, коснуться плечом и не поздороваться.

—  Сева,, ты подал на нас в суд? — с недоумением переспросила мать, словно взывая ко всему, что есть, вернее, осталось хорошего в сыне.

Неожиданно странно и больно прозвучали для нее слова Всеволода, ей очень хотелось верить, что это не так, что заблуждается она, мать, но никак не сын. К сожалению, на этот раз она не ошиблась, а так хотелось бы...

—  Неужели нас можно судить за что-либо, Сева? Что ты говоришь, опомнись! Разве дети могут судить своих родителей? — все еще не веря, никак не желая ве­рить, всей душой протестуя, продолжала мать. — Это же безнравственно: разве совесть сына позволит тебе судить мать и отца? И ты считаешь, что мы на самом деле виноваты? У тебя нет ни тени сомнения в своей правоте? Как это жестоко и несправедливо с твоей стороны! Мы никогда не предполагали, что тебе так быстро станет с нами не по пути.

Нина Васильевна старалась говорить спокойно, однако это не удавалось ей. По-прежнему она считала сына любящим ее Севой, упорно не желая понять, что на смену вчерашнему пришел совершенно другой, жестокий, незнакомый ей, се­годняшний день.

—  Да ты в своем уме, Сева?! Еще совсем недавно ты говорил мне: «Мамочка, я соскучился по тебе, целую ночь не видел тебя», и вдруг подал в суд на меня... Неужели у тебя не было времени подумать, Сева? Задуматься, остановиться, спросить у нас, но не ломать свою и нашу жизнь. Как же дальше можно жить так? — Голос матери звучал беспомощно.

Всеволод с отрешенным лицом выслушал слова матери, очевидно, считая не­нужным отвечать на них.

—  Дети не выбирают себе родителей и не обвиняют их, — вздохнула мать. — Ты рассуждаешь нелогично, Сева.

—  Тем хуже для логики!

—  За родительские мечты, как и за многое в жизни, с годами приходится рас­плачиваться, — сказал отец. — Но сыном, человеком при любых ссорах с роди­телями ты должен был все равно остаться! Человеком, а не предателем. Ученик

264

не имеет права критиковать своего учителя, дети — поднимать руку на родите­лей, утверждали в древности.

Всеволод молчал.

Константин Архипович словно увидел сына в перевернутом бинокле, кото­рый не приближал, а удалял его от родителей: он превращался в карлика, умень­шался в размерах, морщился, чем-то напоминал резиновый шарик, из которого уходит воздух.

«Суд! Какое тяжелое слово», — невольно отметил отец, снова и снова возвра­щаясь к этой мысли. Он разведет родителей и сына по разные стороны барьера... Впрочем, суд не разделит, а только подтвердит, узаконит этот раздел. Константин Архипович это хорошо понимал. Само слово «суд» что-то сдвинуло в его душе: услышав его, он словно застыл на минуту, никак не мог прийти в себя, поставить в один ряд, тем более соединить знаком равенства такие понятия как «сын» и «суд». Это слово еще долго будет преследовать Константина Архиповича и Ни­ну Васильевну. Отец словно терял, находил и вновь упускал нить, без которой бы­ло невозможно продолжать разговор: слово «суд» оглушило его.

«Встать, суд идет! Сын судит отца и мать, судит их доброту! Неужели в роди­тельской доброте — главная опасность детям? Жизнь, оказывается, жестоко мстит за родительские поблажки. Мстит и родителям, и детям. Я же много лет считал, что кашу маслом не испортишь. Вот они, видимые и невидимые проти­воречия жизни!»

Надийному представился зал заседаний районного суда и выступление на нем Всеволода. «Вот уж действительно, а судьи кто?» — с грустью подумал он.

— До чего же ты дожился, Всеволод, подумать только! — не выдержал отец. — Судиться с родителями! И хватило у тебя достоинства подать в суд на отца и мать?! Это крушение, во всяком случае, моральное. Точно. Сначала умирают морально, затем физически. Представь, твой сын вырастет и подаст в суд на тебя, Всеволод, на своего отца. Тогда ты вспомнишь золотое правило древних

—   не поступай по отношению к другим так, как не хотел бы, чтобы они посту­пили по отношению к тебе. Вспомнишь, но будет поздно.

Отец никак не мог остановиться на главном: в голове стоял сплошной шум.

Вот когда отец и мать по-настоящему встретились с сыном, открыли его для себя! Но представить себе такое, согласиться с ним родителям будет очень труд­но, для этого им потребуется много-много времени.

«Заявление в суд — это осмысленная подлость, более того — предательство!»

—   пронеслось в голове Константина Архиповича. Его удивила легкость, с которой Всеволод пошел на разрыв с родителями. Да, в глазах отца сын превратился в подлеца, даже в предателя. Мать, все еще не веря услышанному, застыла в из­умлении: оказывается, у Севы есть и другое лицо, которое он долгое время скры­вал. И все-таки, как это ни было больно родителям, Всеволод шел на конфликт сознательно. Поэтому неуверенности, стыда, тем более раскаяния в его голосе, резком и злом, не было слышно. Впрочем, подобные мотивы по сценарию и не предусматривались. Он тщательно готовился к разговору, сватья постоянно поддерживали мысль о необходимости размена квартиры Надийных, советова­ли, подсказывали, вместе бывали у юристов.

—Так и скажешь, Сева, Константину Архиповичу, разговоришь его, возь­мешь быка за рога. Сколько можно жить без продыху на частных квартирах? — поучала теща. — Нечего жадничать, с собой на тот свет все не заберешь и два ве­ка не проживешь. Молодая семья должна иметь свою площадь. Закон на твоей стороне: не хотят по добру менять квартиру, заставим по закону! Зачем вам ски­таться по частным развалюхам и халупам, добиваться, чтобы поставили на учет, а потом — жди не дождешься, покуда построят этот самый курятник-коопера­тив. Ты ж не подзаборник какой-нибудь. Вашу квартиру можно запросто разме­нять, на нее всегда найдутся желающие, и сразу же начнете нормальную жизнь. Сколько же вы еще будете мучаться? Время бегит. Тебе по закону положена пло­щадь, — с ударением на слове «положена» повторила Варвара Викторовна, — вот и получай ее, не зевай.

Если раньше теща о подобном говорила вскользь, полунамеками, то теперь она выражала свои желания открыто, настойчиво, требовательно.

—  Это только в старой, никому не нужной песне поется, что с милой рай и в шалаше. Ты же у нас умный, Сева, я правильно рассуждаю?

—  Правильно, — сразу же согласился он. — Конечно, что это за жизнь в «гос- тинке»? Да и вообще... — Кажется, все обиды прожитых лет, которые были и которых не было, да и не могло быть у сына на родителей, эгоизм, чрезмерно развитое самомнение — все это вдруг всплыло на поверхность. Тесным кольцом окружали Всеволода недоразумения последних двух лет, которые быстро зарож­дались и еще быстрее развивались после свадьбы. Всех их и не перечислишь сра­зу. Вполне возможно, что это были уже не размолвки и не обиды, а злость, за которой прятались жесткость и ненависть.

«К кому злость и ненависть, Всеволод?»

Робкий внутренний голос неоднократно пытался подсказать ему, что он не прав, ставил под сомнение многочисленные советы и рекомендации роди­телей жены, юристов, упорно выступал против заявления в суд.

«Ты же сын, мать и отец по-прежнему любят тебя, сильно переживают из-за всего того, что произошло и происходит между вами. И ты, Всеволод, повинен в этом. Послушай родителей, они желают тебе, Наде только хорошего...»

Однако последние годы Всеволод все реже и реже прислушивался к голосу своей совести. За время, которое прошло после свадьбы, он ни разу не внял ему, более того, считал, что впредь и не будет слушать.

—  И ты настойчивей веди разговор, ты же взрослый мужчина, требуй свое, не стесняйся в выражениях, тебе положено, — поддержал жену тесть. — Вам же негде жить. По какому праву вас выселили с твоей законной площади в «гостин- ку»?! Я ведь бесплатно достал машину, чтобы перевезти вещи назад в квартиру, и вдруг все пошло насмарку! — сокрушался Тихон Савельевич.

—  Я говорил отцу, что он еще пожалеет об этом. И пожалеет, — с угрозой за­явил Всеволод.

Варвара Викторовна с одобрение посмотрела на мужа и зятя. «За вкус не ру­чаюсь, но горячо будет, — с удовольствием подумала она о предстоящем разгово­ре Всеволода с родителями. — Как говорят умные, интеллигентные люди, хоро­шо намылено — половину побрито. — Она улыбнулась, довольная сама собой. —

266

А почему бы и нет? Я — женщина умная, я всегда настою на своем: как захочу, так и будет, за мной не заржавеет. Управлять вами, мужиками, надо, что вы без нас, баб, стоите?»

Во всей этой неприглядной истории Боголюбовы вели себя внешне нейтраль­но. Константин Архипович и Нина Васильевна догадывались о закулисной игре, истинном лице сватьев, понимали их злые, коварные умыслы, однако при встре­чах, которые становились все реже и реже, Варвара Викторовна по-прежнему мило улыбалась Надийным, во всем соглашалась, говорила, они за дружбу, сожа­лела, что все так неудачно получается. В действительности же сватья «учили» Всеволода «умению жить»: как неоднократно заявляла Варвара Викторовна, «Сева у нас умный... » И Сева, не моргнув глазом, говорил родителям то, что надо было сватьям.

«Вот чем берут они, — наконец-то поняли Надийные, — лестью, обещания­ми иметь собственную легковую машину и легкую жизнь. Но все это для того, чтобы поссорить Всеволода с нами и разменять квартиру. А что будет после это­го? Неужели сватья, взрослые люди, не понимают, что поступают плохо, более того, мерзко?! Разве можно настраивать сына против родителей? Оказывается, можно!»

Нина Васильевна считала виновными во всем сватьев, Константин Архипович — Всеволода.

О                                                                                                               _п                                     о

Многое в квартире Надийных по-прежнему напоминало о сыне: фотографии и рыболовные снасти, расписка о приеме документов при поступлении в инсти­тут, несколько книг с дарственными надписями. Одна из них недавно попалась Константину Архиповичу на глаза.

«Сева! Поздравляем тебя с днем рождения, — детским почерком было напи­сано на книге стихотворений Пушкина, — желаем тебе крепкого здоровья и успехов в учебе». А чуть ниже — дата рождения юного виновника торжества, год и подпись: «4 «А» класс». «В этом классе, — припомнил сразу же отец, — после того как учитель прочитал детям басню Крылова «Стрекоза и муравей», Сева встал и сказал, что муравей поступил плохо, жестоко, он не должен был вы­гонять на мороз бедную стрекозу — она же замерзнет!»

— За пятнадцать лет работы с детьми, — сказала педагог Надийному, — я впервые услышала такой ответ.

О его старшем возрасте рассказывала толстая в линейку тетрадь, пожалуй, не тетрадь, а целая конторская книга: несколько лет по воскресным дням отец диктовал, а сын записывал в нее различные тексты. Вначале для этого использо­вались специальные сборники упражнений, затем журнальные или газетные статьи потруднее, которые, по мнению отца,, подходили для контрольных работ. В итоге он добился поставленной цели: двоек и троек по диктантам у Всеволода

267

не стало. В конце каждого текста, написанного сыном, строгий домашний учи­тель красным карандашом ставил оценку. Первое время, правда, указывалось только количество ошибок — десять, восемь, семь, шесть, затем на смену им пришли тройки с пятью, четырьмя минусами, тройки с тремя и двумя минуса­ми. Первую четверку поставила мама, а так как обсуждение грамотности напи­санного текста было коллегиальным, мнения часто не совпадали: мама и сын настаивали на завышенных баллах, папа — на реальных. Тогда под текстом дик­танта ставились две оценки — папина и мамина. Естественно, вторая была зна­чительно выше первой. Практиковалось и превращение папиных минусов в мамины плюсы, а троек в четверки. Несколько раз по просьбе присутствующих Константин Архипович из учителя становился учеником, писал текст под дик­товку жены и сына. Тогда к определению его знаний экзаменаторы подходили вдвое, втрое строже.

А вот свидетельство городского Дворца пионеров и школьников, выданное Надийному В., в том, что он является членом городского научного общества уче­ников «Исследователь». В разделе «Отметки об участии в работе общества» Кон­стантин Архипович с интересом прочитал запись: «Участие в XI городской научной ученической конференции. Реферат «Современное состояние вопроса о происхож­дении славян». Отец прочитал и вспомнил, как помогал сыну готовить его.

После двухлетнего обучения в институте Всеволод с четырьмя сокурсниками совершил турпоход по Хакассии. Совсем недавно Константин Архипович увидел «Журнал водного путешествия по реке Кантегир на надувном плоту» с вложен­ным между страницами расписанием движения фирменного пассажирского поезда «Хакассия» 121-122 Абакан-Москва. На первой странице «Журнала» — фамилии, имена и отчества членов экипажа, их обязанности: капитан, завхоз, замполит, летописец и фотограф. Всеволод, оказывается, был замполитом.

«Странные иногда мы получаем результаты своей воспитательной работы, — размышлял Константин Архипович. — Со дня рождения, считай, учим ребенка хорошему, что можно делать, а что — нельзя, стараемся привить ему только по­ложительные качества, разъясняем, убеждаем, упрашиваем его. Воспитывают детей ясли, детские сады, школа, литература, пресса, телевидение, радио, много­численные общественные и другие организации, вплоть до табачных фабрик с их знаменитой фразой на пачках сигарет: «Минздрав СССР предупреждает: куре­ние опасно для вашего здоровья». Воспитывают все, но только не жизнь.

— Разве наш ребенок знает, прочувствовал истинную цену куска хлеба, обуви или школьной формы? — не раз говорил он жене. — Настоящая жизнь познает­ся через повседневные ограничения и физический труд, а не с помощью импорт­ных вещей, приобретаемых за родительский счет. Жизнь требует разумного предела возникающим желаниям, но никак не безудержного развития их, — категорически заявил он. Нужда — великий учитель.

«Не усложняй», «не драматизируй», — как правило, отвечала ему жена.

У сына было много разных фотографий: детских, школьных, студенческих. Их оказалось почти двадцать пачек. Всеволод на турбазе, на пляже, однокурсни­ки и однокурсницы, знакомые и друзья, студенческие застолья и студенческие свадьбы. И все фотографии — о веселом и беззаботном времяпровождении,

268

об отдыхе — как-то отметил Константин Архипович. Нет ни одного снимка сы­на в аудитории, библиотеке, спортзале или на стадионе. Насторожили снимки ребят, в том числе и Всеволода, в момент имитации драки: нарочно искаженные, тупые физиономии; совершенно непонятным оказался фотомонтаж: сын в фор­ме военнослужащего иностранной армии. Среди фотографий отсутствовали снимки отца, матери, сестры, родственников.

Всю прожитую жизнь Константин Архипович хранит свой личный, затем — семейный альбом, не без основания считая его обязательным в жизни каждого человека. Все же снимки Всеволода, даже свадебные, судя по тому, в каком состоянии они валялись где угодно, были уже забыты им. При пере­езде в «гостинку» молодой глава семьи даже не взял их с собой, а потребо­вал от родителей шесть глубоких и мелких тарелок, шесть чашек, ложек, вилок и шесть рюмок.

«Почему у сына оказались так сильно развиты самомнение, дерзкая уверен­ность в себе, переходящая в наглость? — не мог никак понять отец. — Неужели от­того, что его родителям были свойственны скромность и постоянные внутренние сомнения, характерные для интеллигентных людей? Эдакий эффект наоборот».

Константин Архипович был самым счастливым человеком, когда узнал о рож­дении сына. Кажется, столько отдал ему (и так было в действительности), как и каждый отец, хотел гордиться им. И вот, когда подошло время пожинать плоды, он понял, что лишился Всеволода. Как же это получилось? Почему? Какая дикость, жестокость и какая неумолимая реальность жизни! Отец упорно искал ответы на вопросы, которые мучили его, где-то в стороне, пока не понял, что искать надо в се­бе, в глубинах их семейного бытия. Конечно, свою лепту (и немалую!) в неправильное воспитание ребенка внесло и чрезмерное восхваление его матерью и дедом. Василий Родионович с восторгом неоднократно рассказывал о прохожих, которые, останавливаясь, спрашивали, сколько лет внуку, восхищались, как он хоро­шо говорит, какой умница. Таким Всеволод и оставался долгие годы в глазах деда.

—  Папа, я маленький? — спросил однажды пятилетний Сева на улице.

—  Что ты, сынок! Ты уже совсем-совсем большой, скоро станешь первоклас­сником.

—  Мама,, я маленький? — сразу последовал вопрос идущей рядом Нине Васи­льевне.

—  Конечно, маленький, сынуля ты мой родной, маленький — премаленький!

—  Тогда возьми меня на ручки!

Всю жизнь Всеволод видел в родителях только людей, которые кормили, одевали, обували его, исполняя в основном снабженческие функции, удов­летворяя его потребности и все возрастающие желания. Отец и мать пре­вратились для сына в источник получения благ, начиная от пищи и кончая «фирмовой» дубленкой. Слова «Дай!» и «Мне надо!» (предвестники «Поло­жено») стали главными в понимании сына. Всеволод никогда не советовался с отцом, никаких «мужских» вопросов ему не задавал: ни о друге, ни о про­читанной книге, ни о девушке. Ни разу не открывал ему мальчишескую, затем — юношескую душу. А если с отцом не велись подобные разговоры, то с матерью — тем более.

269

Константин Архипович закрыл глаза, и на мгновение ему захотелось начать семейную жизнь заново: качать в коляске Севку и петь ему песни, учить его сна­чала разговаривать, ходить, затем — читать и писать. «Начнись все сначала, — подумал он, — по-другому я воспитывал бы сына. Совершенно по-другому... »

* * *

—  Скажи, пожалуйста, Всеволод, все это ты говоришь серьезно? — нарушил тягостное молчание отец. Он был ошеломлен услышанным. — Может, я что-то перепутал? Ты подал на нас в суд?

—  Я уже ответил, могу повторить еще раз: я подал заявление в суд на вас, на принудительный размен квартиры. Со всеми вытекающими из этого послед­ствиями, — мрачно добавил сын. — Улавливаете смысл? Закон на моей стороне, это и ежу понятно.

Константина Архиповича вновь охватило ощущение беспокойства и тревоги. Он все еще надеялся на какое-то недоразумение.

—  Ты хорошо подумал над тем, что сделал и что сказал сейчас? Ты ведь гото­вился к разговору? — через силу спросил он.

—  Да,, я готовился к разговору с вами, — прозвучал жесткий, полный ненави­сти к родителям голос, лишь отдаленно напоминающий голос Всеволода.

—  Как же после этого мы сможем верить тебе? — не выдержал отец. — Он вдруг отчетливо понял,, что этот разговор со Всеволодом — последний между ними.

—  Не надо лицемерить! Вы мне давно уже не верите! — холодно отрезал Все­волод.

—   Неужели ты не понимаешь, что делаешь роковую ошибку? Ты же, наша плоть и кровь, предал нас. Неужели ты хочешь из сына превратиться в однофамиль­ца? Такого еще не было в нашем роду. Не таким я мечтал тебя увидеть, Всеволод, ох, не таким... — Отец неожиданно умолк, словно сердцем наткнулся на что-то тяже­лое и холодное. — В истории, впрочем, были факты, когда дети предавали своих родителей, — наконец тихо сказал он. — К примеру, Андрей, сын Тараса Бульбы.

—  Это художественный вымысел автора, а не исторический факт, — криво усмехнулся Всеволод.

—  Надеюсь, предательство Алексея, сына Петра Первого. не станешь оспаривать?

—   Не волнуйтесь, берегите здоровье, — насмешливо молвил Всеволод. — История здесь ни при чем. Я все хорошо понимаю, и нечего меня агитировать, учить уму-разуму! Мне от этого ни холодно, ни жарко. Ваши давно уже прокис­шие идеи оставьте лицам преклонного возраста. Молодежи они не нужны. Мы с Надей и ее родителями сразу вас вычислили. Старая песня о том, что с милым и в шалаше рай, нам не подходит.

—  Ты закусил удила и несешься не в ту сторону. Подумай еще раз. Не в ту сто­рону заносит тебя, не в ту, — твердо сказал отец.

—  Мне лучше знать, куда я несусь! — с мрачной решимостью ответил Всево­лод, словно освобождая себя от каких бы то ни было обязанностей перед роди­телями. — Не читайте мне проповеди и скучные нравоучения, здесь не мухлек- торий, тоже мне, моралисты нашлись!

270

—  Спасибо, очень мило с твоей стороны, — вздохнула мать.

—Кушайте на здоровье! — зло, подчеркнуто враждебно ответил сын. — Спасибо в карман не положишь и в стакан не нальешь: лучше маленький рубль, чем большое спасибо.

—Народная мудрость рекомендует днем поступать так, чтобы ночью твой сон был спокоен, — неожиданно сказала Нина Васильевна. — Интерес­но, Всеволод, а ты спишь спокойно после того, как написал заявление? Совесть не мучает тебя?

—Нет, сон у меня превосходный, не жалуюсь. Впрочем, эта сторона дела, как я полагаю, совершенно не беспокоит вас. — Сын посмотрел на мать немигаю­щими глазами.

—Но ты понимаешь, что, написав заявление в суд, теряешь родителей? — спросил Константин Архипович.

—  А я их уже давно потерял!

—  И когда же это случилось? — с дрожью в голосе спросила мать.

—  Как только появилась Людка, над которой вы тряслись. Со дня своего рож­дения она стала мне поперек дороги! Кстати, Людка родилась уже в этой квар­тире, так что первоначально она в ордер не была вписана.

—   Боже, каким ты оказался хищником и... негодяем! Где же твои чувства порядочности, доброты? Пусть не сыновней, а просто человеческой. Как у тебя язык повернулся сказать такое? — Глаза Нины Васильевны печально, с укором смотрели на сына, а сама она в эти минуты напоминала раненую птицу. — Как все это низко и омерзительно, Всеволод! И не жжет тебе язык после этого?

—  Создается впечатление, что ты окончил не педагогический институт, а институт средневековой инквизиции, — сказал Константин Архипович. — Иначе откуда в тебе столько жестокости?

—  Это не жестокость, уважаемые, а сегодняшняя жизнь. Мне нужны не давно засушенные теории, которыми вы переполнены, а жизненные реалии. Вы забыли, я не ботаник, гербарий с теориями мне не нужен. — Всеволод натя­нуто рассмеялся.

—Подать на родителей в суд — хорошее начало биографии молодого препо­давателя, — покачал головой отец, — лучше не придумаешь. Ты собираешься с нами судиться и одновременно воспитывать ребят? Чему же ты будешь учить их? Как подавать на родителей в суд, на имя кого и в скольких экземплярах пи­сать заявление, как правильно оформлять документы? Ты — человек с двойной моралью. На уроках будешь рассказывать о хорошем, приводить положитель­ные примеры, призывать, воспитывать, а сам-то как поступаешь в жизни?

Всеволод пропустил вопросы отца мимо ушей.

—  А моральный суд тебе не страшен? — не удержалась мать.

—  Я признаю один суд — государственный, остальное все — мура. Кстати, как вы хорошо знаете, государственный суд на моей стороне.

—  Подав на родителей в суд и выиграв его, ты станешь скандально знаменит, это будет геростратова известность, — словно в раздумье молвил отец. — А так остался бы обыкновенным, порядочным сыном.

271

—Скромность — кратчайший путь к неизвестности, — сразу же последовал вызывающий ответ.

Константин Архипович с напряженным вниманием смотрел на сына: на его лице была все та же маска злого незнакомца, а сам Всеволод словно взирал на родителей откуда-то издалека.

—  И все же. Моральное, человеческое, наконец, сыновье право есть у тебя, Всеволод? — повысил голос отец. — Разве мы желали или желаем тебе плохого? Неужели ты, наш сын, можешь судить своих родителей, свою мать и своего от­ца? За что судить-то?!

—  У нас и в мыслях не было выписывать тебя из квартиры, — сказала Нина Васильевна. — Собственно говоря, куда тебя выписывать-то, Сева? На улицу или на вокзал? Как это выписать? — недоумевала мать. — Кто мог подумать такое? Кто тебе внушил эту дикость? Я и сейчас часто накрываю прибор на стол и для тебя, как всегда это делала. Спросил бы у меня, у отца. Если последние го­ды у вас и возникали споры, то и здесь отец был прав: каждый вечер домой ты приходил поздно, часто навеселе, учился в институте неважно. Отец всегда отно­сился к тебе с открытым сердцем.

—  Эх ты... — горестно молвил Константин Архипович. — «Я вам перекрою кислород!» А ведь мы с мамой много, очень много дали тебе: высшее образова­ние, двадцать два года безоблачной жизни в тепле и уюте, в окружении интерес­ных книг. В пасынках у судьбы ты не ходил. Только теперь мы поняли, что в этом и состояла наша главная ошибка: ты ведь по-настоящему не перетрудился ни в школе, ни дома, ни в институте! Даже на собственную свадьбу, более того, на подарок невесте, не истратил ни копейки. Не сказать об этом, Всеволод, просто нельзя, у тебя непозволительно сильно развиты иждивенчество и вымога­тельство. Хотел я тебе в наследство оставить законы нравственности, жизненные принципы, но давно понял, не под силу они тебе, слишком тяжела ноша.

Константин Архипович внимательно посмотрел на сына, затем перевел взгляд на жену и снова — на Всеволода.

—  Это и стало бы нашим подарком тебе и на свадьбу, и на всю жизнь. Увы, тебя привлекают другие ценности. К сожалению, — добавил отец в разду- мьи. — Тебе бы что-то полегче да поденежнее. Есть у нас книги, а тебя интересу­ют сберкнижки — иной идеал в жизни. Видишь, и здесь мы разошлись. И не только размен квартиры барьером стал между нами. Трудную, но достой­ную жизнь ты хочешь разменять на легкую, позорную. В этом, Всеволод, сам по­нимаешь, я никогда не соглашусь с тобой.

—  Вы зациклились на своей давно уже изжившей себя теории, — мрачно ска­зал Всеволод, — и дальше собственного носа ничего не видите. Ваша теория — это стрельба мимо цели.

—  Что ж, Всеволод, каждый из нас останется при своем мнении. А время сделает свое дело, оно решает более сложные споры, чем наш.

—  Твоим первым словом в жизни стало слово «мама». Я и сейчас помню, это было после обеда, ты молча лежал в кроватке, играл,, затем неожиданно громко и четко произнес, словно позвал меня: «Мама!» Я сразу же позвонила на работу папе. Мы учили тебя и буквам, и словам, но совсем не тем, которые ты сейчас

272

произносишь. Всему тому, что ты сейчас делаешь и говоришь, мы тебя не учили, — Нина Васильевна умолкла, чтобы перевести дыхание.

—А я самоучка, — зло ответил Всеволод и подумал о том, что пора бы закан­чивать разговор: нового «предки» уже ничего не скажут, а что им на сегодня надо было услышать, они уже получили.

—Чего же по суду ты хочешь от нас? — спросила мать слабым голосом.

—  Размена. Вы думали, я женюсь и быстренько слиняю с квартиры? Нашли дурака! Ничего не выйдет!

—Как послушать тебя, выходит, черствые родители бросили малолетнего беззащитного ребенка на произвол судьбы. А ведь все не так! От строительства ко­оперативной квартиры за счет родителей ты отказался, мол, долго ждать! А ведь миллионы молодых людей работают, сами строят себе, ожидают. Из «гостинки», оплачиваемой родителями, вы сбежали. Зачем же выдавать черное за белое?

—  Ты же сам говорил, что концов на кооператив у тебя нет. Кроме того, как это я, человек с высшим образованием, буду таскать кирпичи на стройке или ме­сить бетон? Это, извините, не тот случай!

—  И что же ты скажешь на суде? — спросил отец, из последних сил стараясь подавить возмущение. — В чем обвинишь нас? В том, что мы хотели построить сыну кооператив, а ему не терпится, не хочет ждать? Или в том, что родители рекомендуют взрослому сыну самому обеспечивать себя? Это ж только подумать: выпускник института не поехал по распределению, а остался в городе, чтобы судиться с родителями... И все по закону, чуть ли не как у Иудушки Головлева «по-родственному», «я по закону действую». Иуда ты, а не сын!

—  В этой квартире, — с укором посмотрела на мужа жена, так много напоми­нает о тебе, Сева,, ты же хочешь ее разменять... А почему бы вам не жить у Надеж­ды? Площадь у ее родителей больше нашей, да и ежедневных скандалов не будет.

—   Квартира моей жены меня мало колышет, — Всеволод презрительно усмехнулся, — я не подзаборник какой-то, по закону у меня есть своя площадь.

—  Почему же Надя не судится со своей матерью?

—  Это ее дело!

—  Жилплощадь, о которой идет речь, мы получили через десять лет после свадь­бы. До этого скитались по частным, временным и прочим квартирам, снимали углы, становились на квартучет и терпеливо ждали своей очереди, но на родителей в суд не подавали. Даже в мыслях такого не было! Нельзя устраивать жизнь ценой подлости! Впрочем, кто знает, — негромко сказал отец, — может, образование, полученное заочно, сказывалось. У тебя ведь стационар. Государство дало нам квар­тиру, мы заработали ее. Вот и вы, молодая семья, честно заслужите квартиру.

—  Все эти воспоминания царя Гороха никого не интересуют: память — это остывший пепел,, книга Герцена «Былое и дамы». Мне нужна квартира не через двадцать лет, а сейчас!

—  Заелся ты, Всеволод, с жиру бесишься. Не знаешь, что такое труд, тем более физический. Имел бы мозоли, не поднялась бы рука писать заявление!

—  Надо было заставлять меня трудиться с детства,, — последовал ехидный совет.

—  К сожалению, не удалось, — серьезно ответил отец. — Я даже к спорту не смог тебя приобщить, а что уж там говорить о физическом труде. И здесь,

273

сознаюсь, допустил огромный промах. Сейчас-то я абсолютно уверен: со второ­го, третьего класса детям каждый день надо работать. Безусловно, труд должен быть посильным, но обязательно физическим.

—  Это что-то новое в теории воспитания детей, — съязвил Всеволод. — Дай тебе волю, ты бы все школы в воспитательно-трудовые колонии преобразовал.

—  А в двадцать лет ты должен был бы ежедневно несколько часов рыть тран­шеи или котлованы, садить деревья или выкорчевывать пни, разгребать землю, убирать снег, укладывать булыжники на мостовой. Подобная работа всегда най­дется, более того, она необходима. Три часа в день ты должен был бы, в обяза­тельном порядке, отработать физически, тогда и учился бы на стипендию, и Надя не выбрасывала бы хлеб в мусорное ведро, да и родителей уважали бы.

—  А ты пошли свои мудрые предложения в Москву.

—  Спасибо за совет. Подумаю и над ним, — ответил Константин Архипович, не прерывая главную мысль. — Безделье — это гниение заживо, за которым час­то следуют антиобщественные и антигосударственные поступки. Вся молодежь страны должна быть занята обязательным общественно полезным физическим трудом. Таким, как в студенческих строительных отрядах, но только не на пери­од летних каникул, а каждый день, круглый год. Вот о чем надо заботиться совре­менному законодательству, а не о принудительном размене квартир родителей! Закон тоже должен перестраиваться в духе требований сегодняшнего дня. Более того, он должен идти впереди событий, а не плестись в их хвосте.

И снова в комнате наступило молчание. Правда, ненадолго. На этот раз его нарушил Всеволод.

—  Я считаю так: ваши разговоры напоминают мне популярное выражение «Летело два напильника, особенно правый». Все это я уже слышал много раз. Но от этого, к сожалению, квартира у меня не появилась и не появится. Будем заканчивать, у меня нет времени, — сказал Всеволод и посмотрел на часы. — У меня есть более срочные дела.

—  Ты, Всеволод, оказался не готов к испытаниям, струсил. — Нина Васильевна сделала паузу. — Не выдержал, испугался первых трудностей в жизни. Но ты не только трус, а и подлец: подать на родителей в суд — кроме всего еще и подло!

—  Все ваши обвинения в мой адрес недействительны, они автоматом отмета­ются за недоказанностью состава преступления, — спокойно заявил Всеволод.

—  Меньше было бы у тебя юридических знаний, лучше было бы и для тебя, и для нас, — заметила мать. — Оказывается, есть знания, которые мешают...

—  Повторяю, закон на моей стороне, и здесь у меня нет проблем, — упрямо, с вызовом напомнил Всеволод.

—  Такой закон имеет не созидающую, а разрушающую силу, он направлен против родителей, растит и поощряет рвачей и хапуг, — не выдержал Констан­тин Архипович. — Он идет не на пользу народу, а во вред ему — это подтвер­дит любой здравомыслящий человек. Ты один за размен квартиры, а нас четве­ро — против! Закон должен защищать родителей, а не загонять их в угол, натравливая на них взрослых детей. Этот закон порождает иждивенчество, разлагает молодые семьи, душевное здоровье молодежи, подрывает основы государства.

274

—Ого, ты уже и государство приплел! — хмыкнул Всеволод. — Не забудь, еще и ООН есть.

—  Твои хамские шуточки уже не удивляют. Так что выслушай меня до конца. Я убежден, — взрослые дети, вернее, — поправил себя отец, — взрослые люди не должны паразитировать за счет родителей, они не имеют права ухудшать мо­ральные и материальные условия их жизни. Благополучие надо зарабатывать че­стным трудом, а не узаконенным грабежом. Закон должен учитывать — и учи­тывать в первую очередь! — моральную сторону принимаемого решения, а не трусливо прятаться за скользкое, самой нынешней жизнью отвергаемое сло­во «положено». Сначала заслужи, затем требуй. Положено инвалиду Великой Отечественной войны, — стараясь успокоиться, продолжал Константин Архипо­вич, — безоговорочно согласен. Положено многодетной матери, ветерану труда, воину, пострадавшему при выполнении интернационального долга — безусловно. Но согласиться с тем, что выпускнику института, молодожену по суду положено разменивать квартиру родителей?! Этот закон учит жестокости, он безнравстве­нен, ибо направлен не на укрепление, а на разрушение семейных отношений. И поднимается же рука у судей пользоваться таким чудовищным законом!

—Судьи стоят на страже закона.

—  Судьи тоже должны перестраиваться, они обязаны доказывать несправед­ливость, аморальность такого закона!

—  А ты и об этом напиши в Москву. В Верховный Совет, — вновь с иронией посоветовал Всеволод.

—  И напишу! Надеюсь, там работают опытные люди, отцы и матери, они поймут меня. Да и не меня одного, к сожалению, это касается.

—  Вот что, граждане оппоненты, — ударил ладонью по столу Всеволод, — давайте по делу. У меня нет времени на бесплодную говорильню. — Он демон­стративно посмотрел на часы, словно засекая время.

«Эти часы мы подарили сыну на день рождения» — невольно отметила Нина Васильевна.

—Подвожу краткие итоги сказанного. Первое: со вчерашнего дня заявление на принудительный размен квартиры находится в районном народном суде. Второе: вариант обмена уже найден. Квартира хорошая, вполне подходит вам, предлагаю посмотреть ее в удобное для вас время. Третье: можете искать обмен, по закону это не запрещается, наоборот, разрешается. Не позже чем через месяц пос­ле регистрации заявления оно должно быть рассмотрено на заседании нарсуда.

—  У меня не хватает слов, чтобы выразить все, что я чувствую по отноше­нию к тебе, — гневно сказал Константин Архипович. — Он неожиданно поду­мал о том, что за время столь длинного разговора Всеволод ни разу не произнес слов «отец» или « мать». Впрочем, этими словами сын давно уже не называл родителей. — Запомни, Всеволод, самое главное, — уже стоя закончил фразу Надийный: — С этой минуты у меня нет сына, а у тебя отца. Это я говорю вполне сознательно...

Константин Архипович умолк. Молчал и Всеволод, стараясь сохранить невоз­мутимость, даже безразличие на лице. Молчала и Нина Васильевна, с болью и ужасом понимая, что на ее глазах совершается непоправимое.

—И последнее: ты молод, в жизни тебе придется заполнять много разных ан­кет, в первых графах которых всегда будут сведения о родителях. Когда дойдешь до отца, не забудь, пожалуйста, впереди написать «бывший». Скоро же ты откре­стился от родителей, «продолжатель» рода. Ты можешь даже поменять фами­лию Надийный на фамилию Боголюбов. Только смотри, не продешеви. Звучит! Всеволод Боголюбов — и к Богу будешь ближе, и вожделенную «Волгу» тесть сра­зу же отпишет тебе. За фамильное предательство, безусловно, положен солидный куш! Скажешь, что меняешь фамилию из-за неблагозвучности или трудности произношения, это станет веской, уважительной причиной. Напомнишь при этом, что достаточно хорошо продумал серьезность шага и связанные с ним по­следствия. Превратишься в гражданина без рода, без корней и без прошлого. Как перекати-поле. Труднее, наверное, будет поменять отчество, — жестоко за­кончил Константин Архипович, — но ничего... посоветуешься с юристами, они научат, и на этот раз окажут тебе медвежью услугу.

Нина Васильевна слушала мужа с широко открытыми глазами. Вначале она хотела остановить его, попросить успокоиться, но, посмотрев на побледневшее лицо, белые, бескровные губы, растерялась. Таким она еще никогда не видела му­жа. Откровенно говоря, она просто испугалась.

Впервые в жизни Надийный ощутил резкую боль в сердце, которое будто схватили раскаленными щипцами, затем бросили в ледяную воду. Почувствовав сильный озноб, он повернулся и, слегка покачиваясь, словно шел наперекор силь­ному ветру, медленно вышел из гостиной.

—  Ты понимаешь, Всеволод, что ты натворил?! — донесся до него встревожен­ный голос жены. — Завтра же утром заберешь свое идиотское заявление!

—  Нина, не надо, — твердо сказал Константин Архипович из кухни, продол­жая держаться за сердце. — К чему это? Выстрел в спину уже произведен...

—  Я завтра же заберу свое заявление и на работе у отца, и в суде, если он со­гласится перепрописать тетю Лизу к себе, чтобы меня перепрописали на ее жил­площадь. Это называется родственный обмен, — пояснил Всеволод, — его легко сделать, тем более, мы с тетей живем в одном районе.

—  Ты же хорошо знаешь, — с болью в голосе сказала мать, — тетя Лиза не только категорически отказалась переезжать к нам, но и потребова­ла немедленно вернуть ей все документы, звонила, ругалась по телефону. После этого мы с папой дважды были у нее, уговаривали, но она ни за что не соглашается. Позавчера я вновь просила ее, она обещала подумать и на той не­деле сказать нам.

4

В среду, в середине рабочего дня, не предвещающего ничего плохого, в каби­нете ученого секретаря научно-исследовательского института Надийного раз­дался звонок. Телефон начальника всегда звонил очень громко и неожиданно, не случайно его называли «стрессовым». Константин Архипович, как все опытные работники, старался при этом всегда сохранить внешнее спокойствие, а вот сотрудники помоложе моментально настораживались.

—  Надийный слушает вас, Сократ Филимонович, — сняв трубку, сказал уче­ный секретарь.

—Сегодня в шестнадцать часов, — не поздоровавшись, сухо промолвил шеф, — вас приглашает на собеседование Илья Ермолаевич.

«Собеседование? — удивился Константин Архипович. — Будто я абитуриент какой-то».

—Начальник управления кадров? — на всякий случай уточнил он.

—Да, Плетнев.

—Возможно, Сократ Филимонович, вам известна тема беседы?

—  Понятия не имею, что вы там натворили.

К большому полированному столу начальника управления кадров сиротливо прижался всего один лист бумаги, чуть в стороне возвышалась пепельница, переполненная окурками. Судя по яркому следу губной помады, два из них принадлежали женщинам. Надийному никогда не нравился тип работника, щеголяющего абсолютно чистой поверхностью стола. Это отдавало барством, пренебрежением к работе, наконец, просто тратой служебного времени на бес­плодные разговоры и перекуры. Пепельница подтверждала догадки его. Свое не­желание работать такие руководители компенсируют умением витиевато писать наискось резолюции. Вместе с тем, люди подобного склада охотно и весь­ма часто выступают на собраниях и совещаниях, критикуют других, являя собою образец служебного рвения, добросовестного исполнения обязанностей. Любо­пытная деталь: наиболее принципиально, со знанием дела критикуют они недо­статки, в которых давно уже погрязли сами. О Плетневе говорили, что он отно­сится к разряду именно таких работников. Правда, утверждали старожилы и знатоки министерства, на рыбалке и в застолье он был незаменим, особенно если в спешке сборов забывались не удочки и не подкормка, а... штопор и рюм­ки. Илья Ермолаевич был неистощим на прибаутки о крючках и червячках, на гусарские тосты, здравицы за женщин и за любовь.

—  Почитайте заявление, Константин Архипович. Партком поручил мне разо­браться с ним. Знаком ли почерк, соответствуют ли факты, указанные в письме, действительности? — Плетнев взял со стола и подал ученому секретарю лист бумаги, внимательно посмотрев на его лицо. Надийный молча взял заявление.

«В партийный комитет министерства... — пробежал он глазами текст, — от Надийного В.К. Заявление». В конце слова «Заявление» красовалась жирная точка.

«С первых же дней после моей свадьбы отец создал мне и моей жене совер­шенно невыносимые условия для проживания... — прочитал Константин Архи­пович и почувствовал, как его бросило в жар. Он поднял голову и встретился взглядом с Плетневым Илья Ермолаевич сразу же отвел глаза в сторону.

«В партийный комитет... — заново начал читать он, — от Надийного В.К. Заяв­ление». На этот раз текст, написанный от руки разборчивым, до боли знакомым

277

почерком, слился в одну сплошную линию, показался ему хаотичным набором букв, без интервалов между словам и без единого знака препинания.

«С первых же дней после моей свадьбы отец создал мне и моей жене совер­шенно невыносимые условия для проживания...» — вторично прочитал он и, по­чувствовав отвращение, перевернул лист. Вторая страница оказалась наполовину исписанной, заканчивалась она словами «прошу вашей помощи». Чуть ниже сто­яли дата, год и подпись: «В. Надийный».

—  Это почерк Всеволода, — возвращая заявление, сказал Константин Архи­пович. — Содержание его не соответствует действительности.

—  Вы прочитали все заявление?

—  Нет.

—   Прочтите его внимательно, хорошо подумайте, а потом изложите свое мнение. И не торопитесь, время у нас есть. — Плетнев вернул заявление, не спе­ша закурил, выпустил дым изо рта, спокойно посмотрел ему вслед, словно пока­зывая на деле, как именно надо не торопиться.

—  Все это клевета, — полностью прочитав текст, твердо сказал Надийный и снова положил заявление на стол.

—Но сын утверждает, что он прав. Кому же верить?

—Решайте сами, повторяю, заявление не соответствует действительности. Все написанное в нем — ложь.

—И все же, в чем вы признаете себя виновным? — растягивая слова, зло спросил начальник управления кадров, в клубах едкого дыма чем-то напомина­ющий сейчас джина.

Хотя Константин Архипович не первый год знал Плетнева, вопрос этот ока­зался для него неожиданным.

—  Вина, снова это слово... — медленно промолвил он и, опустив голову, за­думался. Никогда не отрицал своей ответственности за воспитание сына, сов­сем еще недавно, с законной отцовской гордостью неоднократно повторял слова «мой сын». Ни в коей мере не отрицал он и такие понятия, как долг и обязанность отца. Откровенно говоря, с недавнего времени Константин Архипович считал, что и здесь он сделал даже больше, чем надо было. А что, если в этом и заключалась его вина? Сделал для сына значительно больше, чем требовалось ему, дал сверх того, что он мог воспринять, вместить в себя. Избытки, излишки родительской заботы и доброты Всеволод не воспринял и не сохранил: за ненадобностью отбросил их далеко в сторону, на обочину пути, по которому решил следовать.

Надийный поднял голову и уловил в глазах Плетнева подобие удовлетворе­ния, а возможно, и радости. «Вот видишь, придави тебя, и ты во всем сознаешь­ся», — можно было прочитать в них.

—  В чем же вы признаете себя виновным, товарищ Надийный? — стараясь придать своему хрипловатому голосу мягкий оттенок, вкрадчиво спросил Илья Ермолаевич. Услышав столь неожиданную перемену тональности голоса,, ученый секретарь невольно вспомнил одного из персонажей сказки «Волк и семеро козлят», который тоже, стремясь к достижению, мягко говоря, неблаговидных целей, несколько раз менял голос.

278

—Признаю себя виновным в слишком добром отношении к сыну. Пожалуй, это единственное обвинение, которое я понимаю и принимаю, с ним могу согла­ситься, — с трудом закончил отец фразу, подтверждая мысль, с которой, против собственного желания, сталкивался за последнее время уже не первый раз. — Засластили мы Всеволода добротой и вниманием, а в ответ получили черствость и жестокость.

Подобное высказывание явно разочаровало кадровика.

—А если мы пригласим Всеволода и вас на заседание парткома, сможете ли вы подтвердить сказанное здесь? — последовал новый вопрос. — В голосе Плетнева слышалась подозрительность.

—Обязательно!

—Наверное, пригласим на партком и вашу жену, мать Всеволода, — то ли спрашивая, то ли утверждая продолжал он.

«Ей-то зачем расстраиваться? — не понял Надийный, — хватит того, что бы­ло... Лишние волнения и переживания, Нина не выдержит и расплачется, совер­шенно незнакомые люди окажутся свидетелями нашего семейного раздора и унижения. В ее присутствии станут разбираться в том, что так трудно понять, копаться в нашей судьбе, лезть в душу, стремиться на свой лад, подобно Плетне­ву, решить наши проблемы. А вечером, после заседания, опять «скорая помощь»?

—  Думаю, не надо приглашать жену. Наверное, так будет лучше, — поспеш­но добавил он, однако, увидев в глазах собеседника непонимание, решил, его мо­гут заподозрить в нечестности или обмане, и сразу же добавил: — Впрочем, как вы считаете лучше, так я и сделаю.

—  Посоветуйтесь с Ниной Владимировной, пусть она решит сама.

Надийный хотел правильно назвать отчество супруги, однако помедлил, слов­но в раздумьи, и ничего не сказал.

... — Костя, я обязательно пойду на заседание парткома, иначе и быть не может. Как ты мог подумать по-другому?! Странно!

Он промолчал: коротко о сегодняшнем разговоре с Плетневым жена уже зна­ет, остальное станет известно завтра.

—  Судя по всему, начальник управления кадров не очень хороший человек? — Вопрос вывел Надийного из задумчивости: он внимательно посмотрел на жену, словно спрашивал у нее, стоит ли говорить то, в чем не уверен.

—Думаю, Плетнев — скользкий тип, во всяком случае, в аппарате о нем многие отзываются нелестно. Говорят, — бездельник и пьяница — это уже «достойная» ха­рактеристика На меня он производит впечатление человека, который, глядя на по­жар в соседнем дворе, произносит знаменитую фразу: «Не мое горит, а приятно...»

* * *

Заседание парткома открыл Владимир Иванович Колос, секретарь парткома.. На заседании присутствовали Владимир Федорович Торяник, Плетнев, еще три члена парткома, которых Константин Архипович не знал, Нина Васильевна и Всеволод. Владимира Ивановича Надийный знал слабо: работает начальником

279

одного из управлений министерства, отзываются о нем как о деловом и требова­тельном руководителе, — вот и вся информация.

Заявление Всеволода прочитал Плетнев, он же рассказал о своих беседах с от­цом и сыном. В комнате установилось тягостное молчание, никто не задал ни одного вопроса ни Константину Архиповичу, ни автору заявления.

—Можно мне сказать Всеволоду, что я думаю о нем? — неожиданно для всех, особенно — для мужа, попросила Нина Васильевна.

—Пожалуйста, пожалуйста, Нина Васильевна, мы слушаем вас внимательно. В голосе Колоса, наряду с тревогой, чувствовалось явное уважение к женщине, понимание тяжелого положения матери.

Нина Васильевна сдержанно, внешне спокойно рассказала обо всем, что про­изошло в семье после свадьбы сына: ссорах, которые возникали по инициативе молодых, их отказе от строительства родителями кооператива, нежелании жить на частных, явном стремлении любыми путями разменять их квартиру. Дважды Всеволод бросал реплики, на которые мать не обращала внимания.

—  Обо всем этом, Всеволод, мы говорили тебе не один раз, просили одумать­ся, понять нас, родителей, однако ты словно оглох и ослеп, тебя вроде подмени­ли. А теперь решил заявление на отца написать. Большего позора и не придума­ешь, — окончила мать и закрыла лицо руками.

Тягостное молчание в комнате на этот раз прервал Торяник, за ним выступи­ли Плетнев, Колос и два человека, фамилии которых Надийный не запомнил. И все, за исключением кадровика, не одобряли поведение Всеволода, советовали ему хорошо подумать, напоминали о том, что взрослые дети не имеют мораль­ного права что-либо требовать от родителей, а уж о принудительном размене квартиры не может быть и речи. Совершенно неожиданно для Надийного все говорили об авторитете, которым он пользуется в институте и министерстве, советовали Всеволоду учиться у родителей, а не позорить их. Константин Архипович совершенно не ожидал услышать такое, тем более на парткоме, ему стало даже как-то неудобно. Несогласием прозвучали лишь слова Плетнева, вызвавшие недоумение у присутствующих.

—  Вот вы, товарищ Надийный, до начала заседания парткома что-то шепотом говорили своей жене. А о чем вы разговаривали с ней, нам ведь не известно, мож­но всякое предположить.

Колос с недовольством посмотрел на кадровика, хотел напомнить, что време­на, когда в ходу была подобная подозрительность, прошли, но только поморщил­ся, словно от зубной боли.

Плетнев предложил обязать коммуниста Надийного в двухмесячный срок разменять квартиру и доложить об этом парткому. Но его не поддержали.

Когда попросили Всеволода высказать свое мнение, он почти дословно повто­рил содержание заявления, словно боясь отступить от кем-то раз и навсегда утвержденного текста. И вновь отцу стало обжигающе стыдно за сына и его «наставников».

—  Словно дурманом каким-то, приворотным зельем напоили вашего Всево­лода, — на следующий день сказал Надийному секретарь парткома. — Слушаешь и не веришь в то, что подобное может быть.

280

Константин Архипович ничего не ответил.

—Многие из нас, родителей, что-то упускают в воспитании детей, — сказал Владимир Иванович, словно приглашая к продолжению вчерашнего разговора.

Ученый секретарь внимательно посмотрел на него: интересно, что он имеет в виду?

—Судя по всему, — развивал мысль Колос, — крепко и уже не один год оши­баемся мы, Константин Архипович, часто поступаем неразумно, балуем детей, растут они у нас на всем готовом, как при искусственном кормлении. Не все, далеко не все из них чувствуют, понимают, каким трудом даются эти блага их родителям.

«Уверен, Всеволод никогда не задумывался над подобными проблемами, да­же изучая политэкономию в институте», внутренне согласился Надийный с услышанным.

—Очень много даем им не разумом, а чувствами, потому что они — наши дети. С пеленок все лучшее в доме, да и в жизни, — им: бесплатное образование, библиотеки, спорт, отдых и многое другое. И все часто без кропотливого труда, просто так, было бы только изъявлено желание. Это кажется нам залогом хорошего отношения, даже любви к нам со стороны детей. В действительности же мы пытаемся подкупать их.

«Так и у меня получилось, — Надийный, впервые увидев в подобном свете свои отношения с сыном, был поражен. — Получается, неразумной отцовской любовью волей-неволей, осознанно или неосознанно, я стремился купить сына. Какая глупость с моей стороны и какая жестокая расплата!»

—И суть, наверное, не столько в наших бесплатных «благодеяниях», сколько в том, — продолжал секретарь парткома, — что многие дети, привыкая к подоб­ным формам отношений с родителями и государством, считают их, такие фор­мы, единственно верными и единственно возможными, даже обязательными, убеждены, более того — уверены, так и только так должно быть в жизни. Вырастая, они переносят свои убеждения и на работу, и на семью, отношения с окружающими, в первую очередь, с родителями.

—Привыкая к соске, — не удержался Константин Архипович, — считают, так и должно быть всю жизнь. А когда их отлучают от пустышки, они «законно» возмущаются, пишут заявления в партком, подают на родителей в суд.

Колос вздохнул. По его выражению лица Константин Архипович понял, что он сочувствует их горю, однако помочь ничем не может.

— Еще совсем недавно, — сказал Владимир Иванович, — мы гордились теп­личными условиями, созданными для детей, называли их самым привилегиро­ванным классом нашего общества, рекламировали это в качестве большого достижения, а теперь настал период отрезвления: нужны ли нашим детям такие преимущества? Мы все чаще задумываемся над тем, что с раннего детства сами превращаем детей в иждивенцев, порождаем у них бездеятельность, боязнь пре­одоления трудностей, не только неизбежных, но и обязательных в жизни. Ни мы, ни образ жизни наших детей не способствуют их моральной и жизнен­ной закалке, воспитанию смелости и гражданского мужества Не желая того, мы воспитываем у детей ложные принципы. В этом, пожалуй, наша главная ошибка.

281

—  Признание ошибок не снимает нашей вины, Владимир Иванович. До не­давнего времени мы считали сына самым близким и дорогим человеком, а види­те, как неожиданно все развернулось... Положа руку на сердце, мы все же не ожидали от него такого. Одним словом, приятный сюрприз. — Надийный груст­но усмехнулся.

—  Да Всеволод и сейчас остался таким же родным и близким для вас, Кон­стантин Архипович.

Надийный взглянул в глаза Владимиру Ивановичу, но ничего не сказал. Он словно хотел попросить у него (а может, у самого себя) разрешения отдох­нуть от тяжелого, затянувшегося разговора, хотя бы на минутку уйти от него. Впрочем, разве дело только в разговорах?

—Да, мы, родители, безусловно виноваты. И все же, что нам делать в создавшем­ся положении? — через минуту спросил Надийный. Со стороны могло показаться, что он обращается не только к секретарю парткома, а ко всем, кого этот вопрос ка­сается сегодня, будет волновать завтра, послезавтра, через год и через сотню лет...

* * *

После заседания парткома Константин Архипович почувствовал, многие в министерстве стали подчеркнуто внимательно относиться к нему. Как-то он занес Андрею Владимировичу предложения института по обобщению замеча­ний, высказанных на учительских конференциях. Заместитель министра был занят, материал, переданный Виктории, секретарю приемной, сразу же оказался в папке «К докладу».

Некоторое время Надийный постоял в нерешительности, затем посмотрел на потолок, словно пришел для того, чтобы увидеть две люстры, каждую из кото­рых составляли три светильника, подвешенные на разной высоте. Затем перевел взгляд на секретаря, надеясь получить от нее ответ на единственный вопрос: потребуется ли он заместителю министра или нет? Внимание Константина Архиповича привлекли изумительно красивые белые розы, которые гордо смот­рели на посетителей приемной.

«Вероятно, только сегодня подарены ей. Это хорошо, приятно, тепло, — сразу же отметил он. — Говорят, запах роз способствует восстановлению сил человека при переутомлении и повышенной нервозности. Думается, у меня и того, и другого предостаточно». Виктория в это время старательно объясняла что-то по телефону. «Белые розы — символ чистоты, любимые цветы великого датского сказочника Андерсена, — вспомнил Надийный. — И Татьяны», — не­ожиданно напомнила память.

—  До чего красивые цветы, — не выдержал он, — такое впечатление, что толь­ко из оранжереи. Действительно, роза — царица цветов.

—  А вы знаете, Константин Архипович, эти розы искусственные.

—  Искусственные? — с разочарованием переспросил он. — У вас, Вика, долж­ны быть только живые, натуральные цветы.

—   Исправимся, Константин Архипович. А эти цветы я отнесу домой, своей малышке.

282

—Нет, нет, что вы, Вика, розы красивые, совсем как настоящие. Извините, пожалуйста, просто я высказал свое мнение.

В эту минуту два верхних клавиша телефонного аппарата почти одновремен­но зажглись нежным светом, словно напоминая ученому секретарю о необходи­мости беречь рабочее время. Виктория взяла трубку и нажала первый клавиш.

—Наверное, я уже никому не нужен, — неопределенно, словно обращаясь к самому себе, сказал Надийный, когда Виктория окончила разговор. Он хотел добавить слово «здесь», но почему-то не сделал этого. В приемных Константин Архипович всегда чувствовал себя стесненно, неуютно, старался поскорее поки­нуть их. Не понимал людей, считающих за счастье пребывание, знакомства, праздные разговоры в приемных. На все это уходило рабочее время, которого ему хронически не хватало. Впрочем, он давно уже ощущал нехватку и личного времени. «Придет время, и я восхищу мир!» — вроде недавно шутил комсорг дивизиона старшина Надийный. — «Если время измеряется секундами, то куда же уходят годы?!» — в день своего пятидесятилетия спросил он в кругу друзей.

Фраза «Наверное, я уже никому не нужен» прозвучала для самого же Надий- ного холодно, глухо и неожиданно увела его в какое-то совершенно новое, неве­домое доселе состояние безысходности. До этого момента он даже не представ­лял, что человек вообще может находиться в подобном положении. Он просто, сам того не ожидая, да и не желая, сказал вслух то, что было на душе. Произнес и растерялся, ощутил глухую боль.

«Видимо, сказалась последняя сумасшедшая неделя», — решил Константин Архипович. Однако это не утешило его, наоборот, он был поражен своей неволь­но произнесенной фразой, насколько сумрачно и отрешенно она прозвучала.

Виктория с нескрываемым удивлением посмотрела на него. Впрочем, в ее гла­зах были не только удивление и отрицание услышанного, а еще что-то по-жен­ски доброе, ласковое, сочувствующее.

—  Что вы, Константин Архипович, что вы? Вы нужны, вы очень нужны нам всем, Константин Архипович!

—  Спасибо, Вика, — тихо произнес он.

—  Пожалуйста, Константин Архипович. Мы все так думаем, поверьте...

Почувствовав, что у него першит в горле, он подошел к окну и долгим взгля­дом посмотрел вдаль.

«Отчего это я вдруг расклеился? — недовольно, с внутренним возмущением спросил сам у себя. — Совершенно неожиданно, непонятно зачем, да и вообще... Дожился! Слезы в приемной — признак слабости или старости, или черт знает чего. Не хватает еще, чтобы Виктория увидела».

—   Как только Андрей Владимирович освободится, я сразу же передам ему от­чет, — с подчеркнутым вниманием, посмотрев на шкаф, затем на радиоточку — маленький белый квадрат с нежной сеточкой-кругом посредине — сказала Вик­тория. Если бы в приемной присутствовал кто-либо посторонний, он мог бы по­думать, что молодая симпатичная женщина впервые в жизни видит этот поли­рованный, темного цвета шкаф, вешалку с шестью крючками и радиоточку — с таким откровенным интересом она рассматривала их. — Когда что-либо ока­жется неясным, я позвоню вам или Сократу Филимоновичу.

283

—Лучше Червонцеву, — не поворачивая головы, по-прежнему глядя на тучи, которые, наталкиваясь друг на друга, уплывали за горизонт, тихо сказал Надийный.

—Хорошо, Константин Архипович, я сделаю именно так.

Наконец он встряхнул головой, повернулся лицом к Виктории и внима­тельно посмотрел на нее. Она ответила открытым, доверчивым взглядом, робкой улыбкой краешками губ. «Такая усмешка была и у Танюшки Шуль- женко», — вдруг подумал он и тоже улыбнулся — не вымученной и немнож­ко виноватой улыбкой, как это было в последнее время, а весело и благодар­но.

— Конечно, ожидать, когда освободится Андрей Владимирович, не стоит. На вашем месте я бы тоже так решила, Константин Архипович, — донесся до него заботливый голос.

Надийный с благодарностью посмотрел на Вику, сказал «спасибо», затем «до свидания» и быстро вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

«Двери приемной всегда должны быть открыты!» — в памяти Константина Архиповича неожиданно вспыхнул афоризм, рожденный его задорной юностью. Затем еще два: «Душа и окна — только настежь, навстречу жизни, любви и счастью», и «Ну, жизнь, держись!»

⁵

Первая любовь — яркая тайна счастливой души, чувствуется, искрится всю жизнь: дальше уходишь от нее — больше тепла получаешь из прошлого. Влюбленность согревает и сегодня, иным — с нежностью и светлой грустью вспоминается перед смертью... Юношеская любовь — это весенний луч далекой, давно уже не существующей в природе, звезды.

Надийный хорошо помнит ее голос, удивленную улыбку в тот день, когда по­дарил ей свое фото с надписью: «Татьяне — в надежде на совместное счастливое будущее, а оно будет!» Сейчас, наверное, не отважился бы написать так катего­рично. Она внимательно посмотрела на фотографию, затем на Костю, словно сравнивая снимок с оригиналом.

—  Похож?

—Что-то общее, конечно, есть. Я, правда, не замечала ямочек у тебя на щеках, — с нескрываемым интересом рассматривая фото, сказала Таня.

—  Я тоже, потому что гвардии старшине артиллеристу Константину Надий- ному некогда смотреться в зеркало.

Изредка он звонил ей на работу.

—  Ой, здравствуйте, как хорошо, что вы позвонили! — радостно звенел ее голосок, наполненный какой-то особенной мелодичностью.

—Ни у кого другого я не встречал в голосе такого божественного благозвучия, — говорил ей потом Костя.

284

—Почему-то никто, кроме тебя, не слышит этого благозвучия, во всяком слу­чае, ты первый говоришь мне об этом, — смеялась она.

—  Значит, плохо слушают! — решительно возразил старшина. Возможно, эту мелодичность действительно слышал он один. И сейчас, когда молодость в ред­кие минуты напоминает о себе, ему все еще слышится ее неповторимый — в этом он убежден и поныне — голос.

В разговорах с Татьяной по телефону он был немногословен: как правило, подтверждал время и место встречи, реже — сообщал о том, что не сможет быть вообще или приехать вовремя, тогда просил ее прийти позже или перенести сви­дание. Слушая голос, видел перед собой ее лицо, улыбку, брови вразлет и волно­вался, однако по телефону говорил общие, мало что выражающие слова, буднич­ные фразы. Произносил одно, а думал, чувствовал другое, значительно больше того, что говорил. На ее вопросы отвечал кратко: «Все в порядке!», разговор за­канчивал традиционным «До встречи!» Но для Кости слово «встреча» было како­го-то особого — теплого и радостного цвета. После телефонного разговора с ней дышалось легко и свободно, все вокруг становилось по-весеннему молодым и красивым, над миром сияли миллионы ярких солнц.

Однажды Татьяна не пришла на свидание.

—  Меня задержали на работе, — объяснила она,, когда они наконец встрети­лись. — Извини, пожалуйста, Костик. Выйдя из проходной, я посчитала, что если мне и посчастливится остановить такси, все равно я опоздаю не меньше, чем на десять минут. Зная твою точность и пунктуальность, — продолжала с робкой улыбкой Татьяна, — я была уверена, что целых десять минут ты не позволишь ожидать меня.

—  Тань, перестань, как тебе не стыдно! — обиделся он. — После семнадцати ноль-ноль я ожидал у кинотеатра еще сто двадцать минут...

—  Ты ожидал меня целых два часа? — переспросила Татьяна. — Вот здорово, какой ты молодец у меня!

—  Если быть совсем точным, — с ударением на последнем слове ответил он, — то два часа и пять минут: я пришел к тебе на пять минут раньше.

Она искренне удивилась.

—  Да-а? Вот уж никогда не поверила бы. Ты, такой строгий и серьезный това­рищ, гвардии старшина Надийный Константин Архипович, ожидал меня целых сто двадцать пять минут! — Слова «товарищ гвардии старшина» Татьяна всегда произносила как-то по-особому ласково, с мягким юмором.

—  Спасибо, уважаемая товарищ Шульженко Татьяна Георгиевна, за столь высокое мнение обо мне. В ответ на большую оценку моего долготерпения в сле­дующий раз готов ждать тебя двести сорок минут. А если серьезно, то я очень ждал тебя, Танюша. Только через два часа подумал, с тобой могло что-либо случиться. Подумал — и ужасно испугался.

—  Костик, не обижайся, прошу тебя!

—  А зачем мне обижаться. Я эти два часа провел с пользой для себя. Тщатель­но изучал расписания сеансов в красном и голубом залах, прочитав объявление, узнал о том, что кинотеатру срочно требуются кассир и уборщица, постоял в оче­реди на предварительную продажу билетов. Затем, выйдя на площадь Поэзии,

которая всегда радует и вдохновляет меня своим романтическим названием, исполнил вполголоса все известные мне песни.

—А нашу любимую песню-вальс «В городском саду играет духовой оркестр» — пел? — вполголоса спросила Татьяна.

—С нее начал: думал, ты услышишь и сразу придешь.

—  А я не слышала, — совершенно серьезно, с какой-то тревожной ноткой в голосе сказала она. — Честное слово, не услышала.

—Затем, — продолжался перечень добрых дел, — я декламировал стихотво­рения, четырем прохожим объяснил, как пройти на интересующие их улицы, одному — где находится вокзал.

Со скорбным видом, изображая подчеркнутое внимание и сочувствие, Тать­яна слушала об испытаниях, выпавших на долю Кости по ее вине, а сама едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться.

—За это время, — продолжал он монотонным голосом, — у меня трижды проверил документы патруль, причем два раза — один и тот же.

—   Виновата,, товарищ гвардии старшина, — наконец, не выдержав, засмея­лась Татьяна. — Больше не повторится. Но я действительно не думала, что ты будешь ждать меня целых сто двадцать пять минут. Трудно в это поверить.

—  А теперь веришь?

—  Теперь верю, Костик, спасибо.

—  Пожалуйста, Тань.

Несколько минут они шли молча.

—  Извини, а ты ответил на все заданные вопросы? — неожиданно, с какой- то совершенно новой интонацией, спросила Татьяна. — Сейчас это очень важ­но для меня, — заметив на себе его недоумевающий взгляд, пояснила она. — Очень важно!

«Если Костя ответил на все вопросы, мы поженимся!» — только что мелькну­ла у нее неожиданная мысль. Лукавинка исчезла с ее лица, наоборот, в глубине серьезных, ожидающих ответа больших черных глаз Тани Константин заметил напряженное внимание и какую-то неясную тревогу.

—  На один вопрос, к сожалению, я не смог ответить. А что?

—Да ничего. Просто есть такая детская игра, называется «Сбудется — не сбудется», — тихо и, как показалось ему, разочарованно сказала она.. — А какой хоть вопрос был?

—Останавливается ли шестьдесят второй автобус у СПТУ.

—   Конечно, останавливается, Костик, это же возле моего завода, через дорогу, предпоследняя остановка! Как жаль, что ты не знал об этом! Тогда загаданное мною свершилось бы. А для меня сейчас это важно, поверь, очень важно!

Костя внимательно, очень внимательно посмотрел на нее.

«Неужели он догадался о том, что я задумала? — испугалась она и покрасне­ла — Да нет. Я никогда даже не намекала ему на это» — успокаивала она себя.

—  У тебя почему-то резко испортилось настроение, Тань, — остановился вдруг Костя и взял девушку за плечи. — Можно узнать, на что или на кого ты загадала?

—  Нет, нет, что ты! — поспешно ответила она. — Это я просто так, пошутила. А настроение у меня уже хорошее. Все в порядке.

286

—  И все же, Тань, если я чем-то обидел тебя, прошу прощения. Поверь, не хотел я этого.

—Ой, перестань! Здесь ты совсем ни при чем. Просто, мне совершенно слу­чайно вспомнилась эта детская игра... Конечно, сейчас я выгляжу смешной в тво­их глазах. Когда взрослые играют в детские игры, наверное, это несерьезно?

—  Кто знает, — задумчиво сказал Костя. — Дети любят рисовать, петь, мечтать и фантазировать, словно чувствуют, что не смогут делать это, став взрослыми. Малыши не спешат расставаться с детством, и правильно делают.

—  О, да ты просто философ! — засмеялась Таня.

—Мне кажется, родители стремятся поскорее увести детей из детства, а дети сопротивляются, поэтому идут не рядом с ними, а на расстоянии вытяну­той ручонки.

Пожалуй, одновременно Татьяна и Костя увидели парнишку семи-восьми лет, который вынырнул из боковой улицы и пошел им навстречу. В правой руке он держал удочку, в левой — пустой целлофановый кулек.

—  Ну, как клев? — громко спросил Костя, когда до юного рыбака оставалось несколько шагов.

Паренек засмущался и ничего не ответил.

—  Да та не стесняйся, брат, говори смело. Ну а не поймал сегодня, поймаешь в следующий раз. Время у тебя еще есть. Да, извини, я забыл как зовут-то тебя?

—  Ваня, — последовал несмелый ответ.

—  Вот и молодец, Ванюша! С таким именем тебе и море по колено.

—  Ты любишь детей? — Татьяна посмотрела на Костю так, словно увидела его впервые.

—  Ага,, — не задумываясь ответил он. — Без детей в семье не бывает настоящей жизни. Я в этом уверен. Кстати, если дети играют во взрослые игры, то почему взрослым нельзя хоть бы на время превращаться в детей? Думаю, Танюша, в этом нет ничего плохого. Это к вопросу об игре «Сбудется — не сбудется».

У входа в парк они увидели нищего.

—  Молодой, растущий старшина, будущий генерал, помоги, браток, калеке и уроду, — хорошо отработанным жестом артиста протянул к Косте руки зарос­ший, неряшливо одетый мужчина. Правая нога его была ловко подвернута под себя, протез левой — демонстративно упирался в бровку дороги; около измятой фуражки дымился окурок.

Костя машинально опустил руку в карман, но тут же, будто обжегшись, выдернул ее. Мимо нищего они прошли молча.

—  О чем ты думаешь сейчас? — еле слышно спросила она.

—  На его месте я бы нашел другой выход! — сердито сказал он.

—  Трудно человеку, коль споткнулся, сбился с пути. А сможет ли вновь его найти?

—Согласен, трудно, но я никогда не смог бы унижаться, паясничать, пропитым голосом просить милостыню. Знаешь, каким было одно из требований первого устава русского флота? «Флаг ни пред кем не спускать, корабль никому не сдавать!»

—  Флаг ни пред кем не спускать, корабль никому не сдавать! — негромко повторила Татьяна. — Действительно, сказано хорошо, красиво. А если в жизни

287

не всегда получается прекрасно? Не везет человеку, и все. Что тогда? Ты никогда не задумывался над тем, сколько в жизни исковерканных человеческих судеб? Разве у нас нет нищих, сирот, одиноких? А сколько алкоголиков?!

—  У него есть голова, руки, молодость. Тысячи и тысячи людей в более трудном положении не просили и не просят милостыню, а работают, находят свое призвание, смысл жизни. За жизнь надо бороться! Не безропотно подчиняться обстоятельствам, а сражаться, быть упрямей, выше своей судьбы, побеждать ее' Нет побед навсегда, побеждать нужно каждый день! Надо сжаться в кулак, доказать, что ты — личность, и выход будет найден! — горячился Надийный. — Человек — не проситель у жизни, а ее хозяин. В годы войны Маресьев воевал без обеих ног и стал героем.

Татьяна улыбнулась краешками губ.

—  Ты из восторженного поколения, Костя. Мне кажется, что ты никогда не устанешь от своего неуемного, бьющего через край воинствующего оптимизма. Можно подумать, у тебя в жизни все будет гладко и только так, как ты пожелаешь.

Он слушал, не перебивая: ему было интересно узнать мнение любого челове­ка о себе, тем более Татьяны.

—  Иногда твой постоянный оптимизм чем-то напоминает бодрость гладиа­тора, — тихо закончила она.

—  Я сделаю все, что смогу, и даже больше, для исполнения своих желаний

—  Мой старшина, не говори красиво! Не каждый человек может стать геро­ем, тем более, в мирное время, — сказала Татьяна. — Между прочим, герой, на горизонте патруль.

—   Цель вижу! Костя привычным движением расправил гимнастерку и ско­мандовал: — Батарея, слушай мою команду! Ориентир пятый, вправо десять, прицел четыре, пехота,, осколочно-фугасным, взрыватель осколочный!

—  Не дурачься, — прошептала Татьяна, с невольным волнением отмечая, как сокращается расстояние между ними и патрулем.

—  Своевременная разведка — глаза и уши артиллерии, — уже тише, но тем же шутливым тоном сказал он. — За бдительность, проявленную в субботний день, чувство воинского товарищества и поддержку военнослужащего срочной службы, смело идущего навстречу патрулю, от лица Надийного объявляю благо­дарность!

—  Спасибо, улыбнулась она.

—  По уставу положено отвечать: «Служу Советскому Союзу!» — с напускной серьезностью поправил он ее.

—  Для тебя же стараюсь, — пропела Татьяна вполголоса и лукаво посмотре­ла на него.

—  Тронут, но не сдвинут.

—  Тебя не так-то легко и сдвинуть, дорогой мой старшина. Во всем-то ты уве­рен, все-то в жизни тебе известно.

Но у Кости уже не осталось времени что-нибудь ответить ей. За три метра до офицера,, возглавляющего патруль, он перешел на строевой шаг, повернул го­лову влево, его правая рука молниеносно взметнулась, чуть заметно коснулась фуражки и на секунду замерла в таком положении В красивом, четко отрабо­танном приеме отдания воинской чести молодость и задор слились с чувством

288

гордости за свой род войск, за всю нашу армию. В артиллерийском полку, где слу­жил Костя, так отдавали честь, подражая комполка гвардии подполковнику Астрахову, все его питомцы.

Они еще немного походили по улицам. Вдруг Костя резко остановился, посмотрел на Татьяну, затем на большой каштан, перевел взгляд вверх, словно желая рассмотреть, что скрывается за тем вон домом.

—Что с тобой? Что случилось? — испуганно спросила она. —Совершенно отшибло память, — так же испуганно ответил он. — Никак не могу вспомнить, на когда же мы договорились снова встретиться?

—  Да ну тебя! Разве можно так пугать девушек? — засмеялась Таня. — А насчет встречи... Тебе в следующее воскресенье дадут увольнение?

—  Так точно, товарищ красивая девушка.

—Вот и отличненько! Я тебе к этому времени приготовлю сюрприз, — она лукаво посмотрела на Костю. — Слушай команду, мой гвардии старшина! Место встречи — прежнее. При себе иметь весь запас красноречия.

* * *

—  Где же твой обещанный сюрприз? — спросил Костя, когда они увиделись в долгожданное следующее воскресенье.

—  Мы с тобой идем на свадьбу! — торжественно объявила Татьяна.

—  Вот здорово! — обрадовался он. — Хоть натанцуюсь с тобой от души. А кто молодожены?

—Элвис и Марина. Помнишь таких?

—Еще бы.

Марина Даниленко была школьной подругой Татьяны, сейчас училась в ин­ституте иностранных языков. Элвис Манрике — выпускник политехнического института. Таня познакомила с ними Костю в центральном парке культуры и от­дыха. Элвис сразу же понравился ему своей общительностью, внутренней интел­лигентностью, открытой юношеской улыбкой. Еще Элвис приятно поразил Костю тем, что свободно разговаривал по-русски (кстати, Марина отлично вла­дела испанским языком). Наверное, и старшина понравился кубинцу, во всяком случае, с первой же встречи они стали симпатизировать друг другу.

Вначале Костя и не догадывался о том, что судьба уготовила ему быть тамадой, да еще на свадьбе украинской невесты и кубинского жениха.! «Конечно, все это проделки Татьяны, лучшей подруги Марины, — сразу же догадался Костя, когда его поставили перед фактом. — Кто же еще, кроме нее, мог бы додуматься до та­кого?! Хотя бы предупредила заранее, он подготовился бы, что-нибудь подчитал о свадьбах и поведении тамады на них, одним словом, настроился бы на предсто­ящее испытание. Ну, коварная Танька, удружила, спасибо!»

Костя сперва хотел отказаться, сослаться на то, что впервые присутствует на интернациональной свадьбе, не имеет опыта, что ему надо, выражаясь армей­ским языком, сориентироваться на местности, а здесь получается с корабля на бал. Узнав, однако, о том, что Владимир Васильевич, отец невесты, — капитан запаса, да еще и артиллерист, хоть и со скрипом, но согласился.

289

Рядом с Надийным за столом оказалась симпатичная смуглявая девушка по имени Сои. Она первая с приветливой улыбкой обратилась к нему, Костя охот­но ответил. А через пять минут он уже знал, что соседка учится в университете, изучает историю Украины, любит стихи, даже пробует писать сама, с удовольст­вием читает в оригинале Пушкина и Шевченко. Несмотря на столь краткое знакомство, у Кости сложилось впечатление, что с этой чернявой общительной девушкой он знаком давным-давно.

—Я о вас все знаю. Вы — старшина, артиллерист, гвардеец, жених Татьяны, — улыбаясь, сказала она. — У нас на Кубе тоже уважают и любят военных. Они заслужили это.

«Молодец Сои, смотри, как здорово говорит по-русски», — подумал Костя.

—  Мой жених тоже военный, через год, когда я вернусь на Кубу, Идальго как раз окончит училище, и мы поженимся, — мечтательно сказала Сои.

—  Говорить обо мне как о женихе Татьяны еще рановато, хотя все может быть. А вас, я думаю, можно уже поздравить, — полушутя-полусерьезно прошеп­тал старшина.

—  Конечно, ведь я не верю в плохие приметы, по которым нельзя радоваться наперед, чтобы не спугнуть счастье.

—  Тогда искренне поздравляю вас, Сои, и вашего Идальго с предстоящим большим и радостным событием. Передайте ему мои пожелания успехов в се­мейной жизни, в боевой и политической подготовке.

—  Спасибо, Костя, обязательно передам, я завтра же напишу ему об этом!

—   Пожалуйста, Сои. Уверен, Идальго уже очень повезло, — Костя сделал ударение на слове «уже», — он обязательно будет счастлив в жизни! И у вас будет много детей.

Сои звонко рассмеялась и с легким лукавством погрозила ему миниатюрным пальчиком.

Когда Владимир Васильевич предложил выбрать тамадой Костю, за столами сразу стало тихо. Он встал, слегка поклонился. Почувствовав на себе взгляды при­сутствующих, немного смутился, а услышав свое воинское звание и фамилию, на секунду принял положение «смирно».

—  Гвардии тамада Костя, — прокомментировала это его движение Сои и снова громко засмеялась.

«Гвардии тамада», — с ее легкой руки, так теперь его стали называть все, осо­бенно, — кубинские ребята и девушки.

—Разумеется, для того, чтобы оправдать столь высокое доверие виновников нашего торжества, уважаемых Марины и Элвиса, — тамада с улыбкой посмот­рел на молодоженов, — я приложу все свои скромные гражданские знания, весь небольшой армейский опыт.

Элвис, Сои, еще два кубинца сразу же, наверное, слово в слово переводили сидя­щим рядомнаиспанский язык словаКости. Откровенно говоря, старшине понравил­ся этот момент, впервые в жизни он слышал такое почти одновременно сказанное им звучало на русском и таком певучем, красочном и загадочном испанском языке

—  А теперь, — окончательно преодолев стеснение, сказал Костя окрепшим голосом, — разрешите приступить к выбору руководящих органов нашей свадь-

290

бы — секретариата тамады. Нам необходимо избрать моего заместителя. И не просто заместителя, а первого заместителя тамады по работе среди женщин.

Все заулыбались, с интересом слушая и весело комментируя слова Кости.

Тут же из-за стола поднялся Владимир Васильевич и представил Косте Любу, преподавателя испанского языка, которая хорошо знала всех ребят и девушек землячества.

—   Итак, первым заместителем тамады избирается Любовь! Самое подходя­щее имя для сегодняшнего нашего торжества, — постепенно все более и более входя в новую роль, начал импровизировать Костя. — Любовь — это бесцен­ный дар, вечно святое чувство, всякий раз заново открывающее жизнь каждо­му из нас. Природа щедро одарила человека способностью любить и быть любимым. Миром правит любовь! — тамада встретился взглядом с Татьяной и улыбнулся ей. — Это чувство и привело сегодня утром наших дорогих жени­ха и невесту во Дворец бракосочетаний, а сейчас — за наш дружный интерна­циональный стол, — закончил Костя, посмотрел на Элвиса и Марину, а затем украдкой на Татьяну.

«Молодец, Костик! — прочел он в ее глазах. — Я так и знала, ты не подведешь меня. Спасибо!»

Предоставив первое слово отцу невесты, тамада сразу же подумал о том, кто будет выступать после него, и обвел зал пристальным взглядом.

—   Гвардии тамада, — услышал он тихий голос Любы, которую как заместите­ля, конечно же, посадили возле Кости. — Наверное, второй надо предоставить слово Терезе, супруге консула.

Костя невольно поднял брови и с нескрываемым удивлением посмотрел на соседку.

«Вот уж никак не ожидал такого! — говорил его взгляд. — Да,, обстановка не­предвиденно осложняется...»

Краем уха он что-то слышал о консульских рангах, консульских привилегиях, иммунитете и даже о консульском щите, но все это было для него насколько да­леко, настолько и высоко. И вдруг — он будет сидеть за одним столом с самим консулом...

—Да,, да, на свадьбе будет консул, — подключилась к разговору Сои. — Он предупредил нас, что задержится на службе, но обязательно придет. Наш консул — точный человек, по образованию учитель математики, он нам как род­ной отец, мы все души не чаем в нем. Отец Элвиса, — девушка перешла на дове­рительный тон, — сосед консула, они вместе росли и учились в городе Варадеро. Вот он и написал консулу письмо с просьбой быть на свадьбе посаженым отцом, а Терезе — посаженой матерью Элвиса.

—  Спасибо, Сои, вы прямо-таки выручаете меня. Скажите, пожалуйста, а как отчество Терезы? — вновь возвращаясь к своей неожиданной и хлопотливой ро­ли тамады, поинтересовался старшина.

—  Отчество у нас не принято говорить, оно длинное, включает в себя несколь­ко имен, и вы запутаетесь в них.

—  Но это же неудобно называть незнакомую женщину просто по имени, — не соглашался Костя.

—  У нас так принято. Наоборот, вы поставите Терезу в неловкое положе­ние, если начнете перечислять все ее имена и фамилии. По испанским тради­циям у человека должно быть не одно, а несколько имен и фамилий. Первой фамилией может стать фамилия отца, второй — матери, в качестве третьей — фамилия деда. Четвертой фамилией можно считать фамилию бабушки или другого деда... «В чужой монастырь со своим уставом не входи» — помните та­кую русскую пословицу?

Слушая девушку, тамада одновременно смотрел в зал, ни на минуту не сни­мая с себя ответственности за все, происходящее в нем.

—   Есть еще одна пословица — «Век живи, век учись». Вот я и учусь. А сейчас мне снова пора в бой, — сказал Сои Костя и поднял руку: — Дорогие друзья! Я очень горжусь высоким званием «гвардии тамада». Но самое древнее, самое ве­ликое и почетное звание в мире — это мать. Просим вас, уважаемая, глубокоува­жаемая, — поправил он сразу же себя, — Тереза,, дать напутствие молодоженам

Обращаясь к Марине и Элвису, Тереза сказала о всегда долгожданном счастье матери присутствовать на свадьбе своих детей, о том, что свадьба у всех народов считается большим праздником.

—  Материнское счастье — в счастье своих детей. Поздравляю вас, дорогие мои дети, с большим праздником в жизни, искренне, как мать, желаю вам мира и согласия. В материнском сердце радость невольно соседствует с печалью, на­дежды — с тревогами и волнениями за судьбы своих детей. Счастливое будущее молодых — наша, родителей, отрада. Любите и будьте счастливы!

—   Простите, Сои, кто свидетель у Элвиса? Наверное, этот симпатичный па­рень, сидящий рядом с Мариной? — спросил Костя, когда закончились аплодис­менты после выступления Терезы.

—  Да,, зовут его Энрике, он староста нашего землячества, выпускник полите­ха, спортсмен, кандидат в мастера спорта по боксу, — охотно последовал ответ.

—  Ни одна разведка мира не выдала бы такой полной и достоверной инфор­мации. Спасибо, Сои.

Неожиданно послышались звуки настраиваемых музыкальных инструментов, и все устремились в танцевальный зал. Костя танцевал с Сои, с Виолексис, затем, набравшись храбрости, пригласил на танец супругу консула. Татьяна, лукаво по­сматривая на Костю, танцевала с Энрике, Григориу, еще с какими-то ребятами. Люба на правах первого заместителя тамады по работе среди женщин (она напо­мнила об этом Косте, пригласив его на танго) попросила предоставить ей слово.

—  Договорились! — сразу же согласился старшина. — Но только после Энри­ке. Кстати, Люба, вы не возражаете, если мы учредим должность второго зама?

—  Конечно, нет, — в тон вопросу последовал ответ. — Одному заму просто не­возможно справиться со своими многочисленными обязанностями, он страшно перегружен.

С нескрываемым сожалением покидая танцевальный зал, все не спеша зани­мали места за столами.

—  Уважаемые Элвис и Марина, дорогие родители, гости, — минуту постояв, начал Костя. — В секретариат тамады продолжают поступать письменные и уст­ные послания в защиту мужчин. В одном анонимном письме, дабы уберечь муж­чину-тамаду от чрезмерных перегрузок, предлагают заменить его женщиной... Проверять анонимку будем?

—  Не-ет!

—Тогда как поступим с известным выражением «пишу третью анонимку, так и не дождавшись ответа на первые две»?

Взрыв смеха Костя использовал для того, чтобы передать просьбу Энрике подготовиться к выступлению.

—   В посланиях утверждается, — продолжал старшина, — что введение в штат должности зама тамады по работе только среди женщин наносит непоправи­мый урон авторитету всей мужской части присутствующих. Мужчины и те, кто искренне сочувствует им, не на шутку взволнованы.

На этот раз вместе со всеми смеялись и два молодых официанта.

—Посоветовавшись во время нашего короткого перерыва, мы решили реко­мендовать ввести еще одну должность: первый заместитель тамады по воспита­тельной работе среди мужчин.

Теперь согласие присутствующих, особенно мужской части, выражалось громкими аплодисментами и криками «Браво!»

—Мы долго искали, но более достойной кандидатуры, чем свидетель жениха, не смогли найти. Если к тому же учесть, что Энрике — кандидат в мастера спор­та по боксу... — тамада сделал многозначительную паузу, — то мы все поздравля­ем его с единогласным избранием и с радостью предоставляем ему слово.

И снова вслед за смехом последовали аплодисменты.

Костя встретился взглядом с Любой и слегка кивнул ей головой: мол, пригото­виться.

—   Испанский язык — один из самых распространенных языков мира, на нем говорят более ста восьмидесяти миллионов человек, — уверенно, словно отлични­ца-студентка на экзамене, начала она. — Испанский язык является не только госу­дарственным языком Испании, но и Кубы, Аргентины, Мексики, большинства стран Латинской Америки. Надеюсь, все это, да не только это, а и значительно больше, наш Элвис уже успел рассказать нашей Марине, — многозначительно улыбнулась Люба молодоженам — Да, на испанском языке говорят во многих странах. Но Куба — единственная, неповторимая, героическая. И, конечно же, она немыслима без очаровательной улыбки, зажигательного танца и прекрасной пес­ни о любви. Поэтому, друзья, давайте все вместе споем, — неожиданно предложи­ла Люба и так же внезапно запела приятным голосом, увлекая всех за собой.

«Бэсамэ, бэсамэ мучо», — дружно пел зал, словно подтверждая пословицу о том, что петь хорошо вместе, а говорить — порознь.

Песня уже заканчивалась, когда в зал быстро вошел стройный мужчина лет пятидесяти. Увидев его, Элвис встал и с радостной улыбкой представил консула.

—  Прошу прощения за опоздание, но раньше никак не мог прийти, — про­сто сказал он и дружески обнял жениха, нежно прикоснулся к плечу невесты.

Консул говорил о молодости — не только радостном, но и ко многому обязы­вающем возрасте жизни, о молодой семье и молодых специалистах, которые очень нужны стране, о том, что Куба — первое в Латинской Америке социалис­тическое государство — тоже очень молодая. Обосновывал сказанное консул

293

с жаром и убежденностью в правоте своих слов, нисколько не сомневаясь в том, что так и только так должно быть у молодых.

—Молодость всегда прекрасна, молодость надо ценить, пока молод, — под аплодисменты закончил он. — Юность должна научиться не только любить, но и уважать, помогать, прощать друг другу. О небе мечтают в детстве, крылья крепнут в молодости.

Много еще было в этот вечер музыки, песен, дружеских улыбок и теплых по­желаний. Возникла даже дискуссия: где воспитывать молодым будущих сыновей и дочерей: на Кубе или в Советском Союзе? Выход нашла мать Марины, Галина Трофимовна: половину внуков и внучек берем на воспитание мы, — предложи­ла она, — половину будете воспитывать сами, затем — поменяем их.

На следующую встречу Татьяна принесла цветное фото и книгу.

«Уважаемый Костя Надийный! — написал Элвис на открытке, вложен­ной в нее. — В знак благодарности и любви хочу тебе подарить эту книгу. Надеюсь, она внесет еще одну маленькую частицу в нашу большую дружбу; жаль, она на испанском языке, но ничего, придется тебе выучить испанский. Я очень рад, что у меня есть такой друг».

* * *

—  Какие у тебя сладкие губы...

—  Как мед?

—  Слаже, Тань, значительно приятнее.

—  А разве есть горькие или кислые губы?

—  Думаю, есть. У бабы Яги, например, горькие, у Снежной королевы, должно быть, холодные, как лед.

—  Надеюсь, я не такая ледышка?

—  Конечно, нет, Тань, губы у тебя теплые-теплые. Как хорошо с тобой...

—  Это ты говоришь мне первой? — вдруг спросила она и легким поворотом го­ловы освободила губы от поцелуя. В ее глазах промелькнула печаль. — Костя, вот ты уедешь — и забудешь меня, мое лицо, со временем не сможешь вспомнить даже мо­ей фамилии. — Какая-то неведомая сила лишила голос Татьяны мелодичности, наполнив его нотами растерянности, неуверенности. — Ты скоро забудешь меня, — повторила она чуть вздрагивающими губами и как-то странно посмотрела наКостю.

—  Но позвольте не позволить вам говорить такое, — ответил он и вновь стал жадно целовать ее губы, острый подбородок, плечи.

—  Задушишь, ненормальный, — тихо засмеялась она, и тревога исчезла из ее голоса.

—  Хочешь услышать определение счастья? Счастье равно времени, проведен­ному вместе с любимым, помноженному на мечты и деленному на двоих, плюс поцелуй в энной степени...

—  О, да из тебя получится великий математик, мой старшина!

—  Нет, Тань, сегодня я хочу быть художником, — прошептал Костя, словно боясь, что кто-то услышит их, хотя в комнате они были вдвоем. — Я всю жизнь рисовал бы только тебя, твое молодое, красивое тело.

294

Устало закрыв глаза, Татьяна улыбалась. В темноте казалось, что ее тело излу­чает лунный свет.

—Какая ты красивая, Тань, — глядя ей в глаза, ощущая ее близость и наслаж­даясь этим чувством, шептал Костя. — И богатая, — добавил он. — Самая бога­тая на земле...

В эти минуты ему казалось, что он припал губами к волшебному роднику — и пил жадно, большими глотками, пил и никак не мог утолить жажду.

—Все богатства мира сейчас блекнут пред тобой, а их обладатели — жалкие нищие. Спасибо тебе, Танюша.

—  Наверное, в такие минуты не говорят «Спасибо», — еле слышно прошеп­тала она и покраснела...

—  Откровенно говоря, не знаю.

—  Я тоже...

—Если будет очень трудно забыть меня, напиши, — сказала Татьяна при рас­ставании. — Эти же слова я написала на фотографии. Напиши мне, если не смо­жешь не написать. И я обязательно отвечу. А пока что надо испытать свою любовь на прочность.

Костя не мог, да и не желал забывать ее. Но он был молод, упрям, в меру горд и самолюбив, верил в свой твердый характер, волю, поэтому и убеждал себя в том, что ему не очень трудно без нее, без ее писем. Память, правда,, ежедневно упорно настаивала на своем, однако памятью, воспоминаниями, чувствами мож­но и нужно управлять, а при желании — укрощать их, считал он.

Да, без Татьяны на новом месте службы Косте было все же трудно, однако, уверял он себя, никак не «очень трудно». Поэтому охотнее согласился бы пробе­жать полторы тысячи километров до ее города,, чем первым написать письмо. Конечно, сейчас это надуманное, во многом наивное условие, одним словом — ребячество, выглядело по меньшей мере несерьезно, даже глупо, но тогда, в ро­мантических поисках себя, своего пути молодой старшина сам не заметил, как потерял свою любовь.

«Если будет очень трудно забыть меня, напиши...» — сколько раз читал и пе­речитывал эти слова на оборотной стороне ее фотографии. Когда-то он любил смотреть на лицо Татьяны — улыбчивое, открытое, красивое. Таким видел его и сейчас, на фото.

«Кто тебя надоумил навязать мне такое жесткое, дикое условие, Танюша? Отмени его, пожалуйста, прошу тебя! — мысленно упрашивал он ее. — Напиши, услышь меня, ты же знаешь, я все время думаю о тебе... Не будь такой упрямой и жестокой, Тань, прошу, решись написать первой!»

Улыбаясь ему с фотографии, Татьяна звала, манила, но по-прежнему молчала.

«Татьяна свет Георгиевна, ты же, надеюсь, понимаешь, — незаметно для себя переходил он на доверительно-дружеский — только для нее — тон, — что слово, данное даме сердца, негоже нарушать? Отругай меня в письме, и будешь права. Я согласен на все, но только напиши. Я жду письма, ты хоро­шо знаешь, Танюша, не можешь не знать, не чувствовать этого! Каждый день дневальные, не ожидая вопроса, сообщают мне: «Сегодня вам писем нет, то­варищ старшина», делая ударение на слове «сегодня». Умоляю, Таня, ты ведь

знаешь адрес, дай телеграмму-разрешение мне написать, придумай еще что- нибудь, но отмени, ради всех святых свое чудовищное условие, на которое я по глупости согласился, а теперь проклинаю сам себя. Вечером, после отбоя, волком вою, готов лезть на стенку каптерки, но не могу нарушить слова... »

Фото Татьяны с надписью «Если будет очень трудно забыть меня, напиши...» вот уже много лет вместе с армейскими снимками хранится в его альбоме. Всякий раз, глядя на него, Надийный думал о том, как жестоко провинился пе­ред своей первой любовью.

«Видишь, Таня, не забыл я тебя, не смог. Не забыл ничего, что было между нами. А ты?» — говорил он ей, удивительно легко преодолевая годы, прожитые после нее.

Уходя из молодости, совершенно не задумываясь, вместе с любимыми книга­ми, фотографиями, нерастраченной силой люди хотят взять с собой и юность, и все то, что еще вчера было для них таким доступным и близким. Только по про­шествии времени они понимают, что сделать это невозможно: на письма, даже с уведомлением о вручении, отправленные зрелым возрастом в молодость, отве­ты не приходят...

—   Подари мне, пожалуйста, сувенир, который всегда напоминал бы о тебе, — как-то попросила она его.

—  Хорошо, — ответил он.

—  Я не знаю, не могу сказать, каким должен быть подарок, но видится он мне красивым, нежным, неслышно, только нам рассказывающий обо всем.

«У каждого из нас есть такой сувенир, — через много лет неожиданно поду­мал Константин Архипович. — Это наша память».

Как-то на работе, лет через пять-шесть после демобилизации, Костю пригла­сили к телефону.

—  Здравствуйте, Константин Архипович, — раздался незнакомый женский голос. — Еле разыскала вас.

—Здравствуйте, — спокойно ответил он.

—  Я привезла вам привет и письмо от Татьяны Шульженко. Я ее подруга, проездом в вашем городе.

—  Спасибо, — не задумываясь, ответил Костя и сразу же умолк, растерявшись от неожиданности, словно ослепленный ярким солнечным светом. «Татьяна Шульженко, Таня?! Где она, что с ней? Почему не ответила ни на одно мое пись­мо? Правда, я сам виноват, письма эти были непростительно запоздалые. Все они вернулись с отметкой о том, что адресат по указанному адресу не проживает. А какие это были откровенные признания, письма-исповеди...»

—  Алло, вы слышите меня, Константин Архипович? — возвратил его к дей­ствительности все тот же голос.

—  Да,, слышу, — растерянно ответил он, увидев перед собой Татьяну. С буке­тиком скромных голубых незабудок — символом истинной любви, постоянства и верности — она пришла на вокзал. Костя никогда не думал, что этот день станет днем их расставания навсегда. «Пять минут целовались!» — вспомнилась фраза,, громко сказанная завистливым голосом, как только старшина показался у открытой двери купе.

—  Я хочу передать вам письмо от нее.

296

—Да, да, пожалуйста... — только в этот миг расставшись с Таней, ответил Костя. «Почему «пожалуйста», а не «спасибо»? — подумал он и сразу добавил:

—  Спасибо.

«Надо что-то говорить женщине, а не только отвечать на ее вопросы, неудоб­но, некрасиво получается!»

—Скажите, пожалуйста, где вы находитесь? — овладев собой, спросил он.

—Возле памятника Шевченко.

Надийный посмотрел на часы.

—  Это в десяти минутах ходьбы от моей работы, а перерыв на обед у нас через пятнадцать минут. Простите, как ваше имя и отчество?

—  Меня зовут Екатерина. Да вы не волнуйтесь, я не спешу. Мой поезд уходит через три часа, так что полчасика могу подождать.

—  Ну что вы, Катя! Я бегу сейчас, немедленно! Стойте возле памятника и никуда не отходите. — Костя вдруг испугался, что разминется с ней, как разо­шелся в свое время с Таней. — До встречи, — невольно вырвалось у него.

—  До встречи, — удивленно сказала Катя.

Он разорвал конверт, быстро пробежал глазами две страницы размашистого текста — и будто снова услышал Танин голос.

«Дорогой Костя!

Сейчас три часа ночи. Мне не спится. А если не спится — значит, я вспоми­наю тебя. На этот раз не выдержала и отважилась наконец напомнить о себе. Извини, если отнимаю время.

Вот уже три года, как я замужем, живу в другом городе, даже в другой республике, муж у меня хороший добрый человек, он любит меня, а я все никак не могу забыть тебя... Без тебя на душе стало пусто, однажды я даже позвала тебя:

—Где ты, Костик, откликнись!

Если помнишь, во время одной из наших встреч у меня неожиданно испор­тилось настроение из-за того, что ты не знал, останавливается ли шестьдесят вто­рой автобус у профтехучилища. Тогда я загадала, но не говорила,, на что именно, хотя ты и переспрашивал несколько раз, даже просил прощения. Теперь могу сказать: я подумала,, если ты правильно ответил на все вопросы, заданные тебе прохожими на площади Поэзии, мы поженимся.

Вскоре после твоего отъезда папу перевели в Ташкент, а в ноябре мы перееха­ли к нему.

Через месяц твой день рождения. Прими, пожалуйста, и мои поздравления. Желаю тебе в жизни, как и всегда желала, только хорошего!

...Ожидаю ребенка, очень хочу мальчика, давно уже знаю, чьим именем назо­ву его. Удачи тебе и успехов во всем, дорогой гвардии старшина!»

«Раньше перед словами «товарищ старшина» она произносила «мой», — сразу же напомнила память.

«...Как ты там, Костик? Где ты? После того, как мы расстались, у меня столько событий произошло в жизни, а тебя все нет и нет!

Совершенно случайно узнала твой телефон.

297

Для тебя я, возможно, давно уже перестала существовать. Но ты не верь, что меня больше нет: ты все равно был и остался самым дорогим для меня!

Татьяна.

Да, очень прошу сразу же уничтожить мою записку... »

6

Нестандартно мыслящие, талантливые люди рождаются для трудной жизни. Легкое, безоблачное и светлое будущее им не угрожает. Они постоянно не удовлетворены достигнутым, часто имеют неуживчивый, далеко не идеаль­ный характер, иронический ум. Что-то видится им не таким, как надо, замечают то, мимо чего многие проходят стороной, с чем-то всю жизнь не соглашаются, да еще говорят так, как думают. Ну, знаете ли...

Не обладают — и не хотят отличаться! — талантом нравиться всем, быть угод­ными, приспосабливаться к обстоятельствам, улыбаться тем, кого не уважают. Все это тысячелетиями остается вне их понимания.

Талантливые люди идут на шаг впереди, всегда против ветра, испытания и острые повороты в их судьбе неизбежны. Мнет, по-своему учит, бросает до­ля людей независимого характера из стороны в сторону, но уроки не идут им впрок, и никак они не могут понять расхожее выражение: «Я начальник — ты дурак; ты начальник — я дурак...» или «Прав не тот, кто прав, а тот, у кого больше прав».

Всю жизнь воюют с ложью, несправедливостью и косностью, в итоге (при жизни или уйдя из нее) оказываются правы, но какой ценой достается им эта правота! Люди с противоположными точками зрения часто сталкиваются в жиз­ни, они просто не могут не оказаться по разные стороны баррикад. Будем откро­венны: все это требует немалого гражданского мужества, в первую очередь, хра­брости мысли и долга, чести и внутреннего достоинства.

Непослушные, талантливые, неугодные люди чаще попадают в житейские и служебные передряги: при благодарностях и повышениях по службе о них, ес­тественно, забывают, при сокращениях — обязательно вспоминают. Случай­ность, совпадение или закономерность? Впрочем, грех жаловаться: не обделяют их всевозможными поручениями и нагрузками — агитаторы и политинформа­торы, дружинники, руководители кружков, семинаров, председатели всевоз­можных общественных организаций, редакторы стенгазет...

«С чего бы все это так? — задумываются они, прочитав, к примеру, «ин­фарктный» приказ. — Еще вчера советовался с шефом, ободренный его внимани­ем и поддержкой, строил планы на будущее, не зная, даже не догадываясь о том, что первым, с завидной поспешностью, занесен им же в список на сокращение».

Неравнодушные, деятельные натуры, непоседы, запевалы, настоящие энтузи­асты и настоящие подвижники... Они — «белые вороны», «нарушители спокой­ствия», «тяжелые», «ершистые», «конфликтные личности» — горят на работе, часто сгорают и в жизни.

Результаты труда энергичных людей напоминают съемки в неблагоприятных условиях: часто наиболее сильные и впечатляющие снимки делают в положени­ях, которые многим кажутся неприемлемыми для фотографирования.

А личная жизнь у них складывается непросто и не всегда удачно. Порою не сразу понимают их близкие и знакомые, да и сами они редко довольны собой. Сложная у них жизнь еще и потому, что такою видят и постигают ее. А проще воспринимать не могут, природой не дано, опять-таки, характер не тот. Да и не хотят: не созданы они жить легко и бездумно, а уж тем более — подло.

Тесно бывает мыслящим людям в жизни, неуютно: возможно, унаследовали что-то от прошлого века, хрестоматийных Рудина, Евгения Онегина,, Печорина или Чацкого? А что если они продолжают их судьбы? Не испытывая вины, чем- то провинились в жизни?

—  Так все же, хорошие они или плохие? — спрашивают иногда непонима­ющие — неискушенный человек или простодушный обыватель.

—  Скандальные, рубят с плеча, — поспешит иной с ответом.

—  Бунтари, играют с огнем, ломятся в открытую дверь: им до всего есть дело, больше других надо, — скажет другой.

—  Честные люди, — подумав, ответит пожилой человек. — Такие, говорят, с сединой рождаются. Они умные — им трудно.

—  Тяжело бывает людям сильного характера, — продолжит древний старик. — Следовать добру — взбираться на гору, утверждают на Востоке. И все же хорошо, что есть они, настоящие мужчины.

Преодолевая сопротивление крутых волн, упрямые люди идут против течения.

—А ведь мы вечны, всегда поднимаемся над водяной поверхностью, играя пеной, поблескивая серо-стальным величием, — полные злобы на всех, шепчут холодные волны. — Напоминаем забывчивым: Афродита, важнейшее божество древних, родилась из морской пены. Клокочущие волны гордо встряхнули белыми гребешками. — Если с могучими волнами спорить, можно и захлебнуться.

Таинственное мерцание, веками отшлифованные накаты воды, следующие друг за другом, наводят на размышления. Море, как и жизнь, непредсказуемы.

—   Никто не может справиться с нами, нас так и называют — водяной вал, слепая сила. Мы-то уж не такое да и не таких видели и слышали: правдоискате­ли несчастные, смутьяны, фантазеры и выдумщики неугомонные, им до всего есть дело. Подождем, пока и они прозреют, станут покладистыми, мы не спе­шим. Надолго ли их хватит?

О волноломах и маяках, указывающих пути судам, их местонахождение, изменчивые волны предпочитают молчать.

Упрямо веря в справедливость, деятельные натуры, люди обостренной совест­ливости многое теряют в жизни и все равно идут в первых рядах ее. Поэтому и страдают первыми. Они легкоранимы, не защищены, недооценивают грозящей опасности, им уготована судьба «неуживчивых». В минуты душевных болей и отчаянья им порою хочется бросить все и уйти. Но куда? Конечно, на необита­емом острове Робинзону Крузо было легче. Разве может человек быть свободным, уйти от себя или от общества? Когда же они уходят из жизни, так и не побежден­ные ею, люди начинают восхищаться их стойкостью и повседневным мужеством, волей и незаурядными способностями. Иные недруги становятся их «близкими», «друзьями-товарищами», охотно выступают с воспоминаниями в прессе, на вече­рах памяти, открытии мемориальных досок Повествуют о том, чего не было, да и не могло быть между ними. Многие такие «неудобные», «непрактичные», «не от мира сего» не только сами идут впереди, но и ведут за собою других.

Талантливые люди приносят пользу обществу, за что последнее далеко не всегда платит им тем, что они заслужили. Без строптивых людей жизнь была

бы скучной и неинтересной. Так пишут в газетах.

* * *

Ученый секретарь института выступал, как правило, на каждом отчетно-вы­борном партийном собрании. Меньше говорил о результатах минувшего года, больше — о том, что предстоит сделать, о своих недоработках и общеинститут­ских проблемах. Некоторые из них шеф затем опровергал в своем выступлении, но с большинством критических замечаний Константина Архиповича относи­тельно стиля своей работы Червонцев соглашался. Для того, чтобы затем, не оправдываясь открыто, доказать неизбежность, чуть ли не закономерность воз­никновения своих «мелких промашек». В иных же обсуждаемых вопросах дирек­тор, сознательно искажая причины и следствия, обвинял... Надийного. Вот уже мно­го лет собственные недостатки шеф либо замалчивал, либо перекладывал на других.

На предстоящем собрании должны были присутствовать корреспондент республиканской газеты и представитель министерства,, что, естественно, весьма озаботило Сократа Филимоновича. Ясно, столь опытный руководитель не мог безразлично отнестись к подобному взрывоопасному факту.

—  Доброе утро, Константин Архипович, — раздался в трубке его мягкий, словно вымытый накануне дождевой водой, голос. — Если можно, зайдите, по­жалуйста, сейчас ко мне с Борисовым, и мы поговорим-посоветуемся пару-трой­ку минут.

Червонцева словно подменили: он вышел им навстречу из-за стола, поздоро­вался, сел за приставной столик.

—  Внимательный до неприличия, — шепнул Надийному Борисов, раскрывая блокнот для рабочих записей.

—  Я хочу посоветоваться, товарищи, по сегодняшнему нашему собранию.

Надийный и Борисов с интересом посмотрели на Червонцева.

—  Ежегодно на них выступает Константин Архипович, — сказал он вкрадчи­вым голосом. — Выступает содержательно, с дельными предложениями. Конеч­но, Константин Архипович, опыт и знания у вас огромные, вопросом вы владее­те, держите руку на пульсе событий, это факт.

Приглашенные на беседу недоуменно переглянулись.

—  Но целесообразно ли, дорогие мои, одному и тому же работнику выступать ежегодно на отчетно-выборном собрании? Думается мне, — продолжал шеф, — такой необходимости нет. Может сложиться мнение, Надийный у нас штатный

300

«выступала». Это я, конечно, так, Константин Архипович, по-доброму, друже­любно, — с улыбкой закончил Червонцев.

«С этого бы и начинал, — подумал Надийный, — а то размазывает манную кашу по тарелке».

—Нет, нет, Константин Архипович, я не настаиваю на своем личном мнении, — лился мягкий голос, — ни в коем случае. Я сам демократ, — вдохновенно про­должал шеф, — это все знают. И, конечно, я за демократию. Это я заявляю без лишней скромности. Пожалуйста, выступайте, это ваше право. Никто не мо­жет запретить пользоваться им. Поймите меня правильно.

—Понял вас правильно, Сократ Филимонович, и на своем выступлении не настаиваю. Оставляю за собой право лишь на справку.

—  Вот и отлично! А Борисов, — Червонцев с обворожительной улыбкой по­смотрел на Игоря Васильевича, — если я не ошибаюсь, Константин Архипович, постоянно замещает вас во время отпуска. Вот пусть и выступает! Мы же, стари­ки, дадим дорогу молодым, послушаем подрастающее поколение, нашу завтраш­нюю смену.

Сократ Филимонович покровительственно улыбнулся («Вам, молодым, идти после нас!»), подсказал Борисову, на что обратить внимание при подготовке выступления, тут же предупредил, чтобы не волновался, если на собрании будут присутствовать представители вышестоящих организаций.

—   Ну, это уже совсем ново, — искренне удивился ученый секретарь, когда они вышли из кабинета. — О молодых шеф никогда не вспоминал, наоборот, годами предпринимал все от него зависящее для того, чтобы рядом не было кон­курентов, которые могли бы при неблагоприятных для него условиях заменить его. И с этой задачей он справлялся много лет весьма успешно: что было, то было. На работу старался брать старших по возрасту, пенсионеров или толь­ко тех, кто, по его мнению, был ниже и никогда не станет выше его, шефа, по уровню. С ними поддерживал внешне добрые отношения, не скупился похва­лить, был благосклонен.

За многие годы работы с Червонцевым у Константина Архиповича сложи­лось о нем спорное, неровное мнение, как и отношения между ними.

Шеф, безусловно, грамотный специалист, доктор наук, за три десятка лет ра­боты в институте заведовал многими отделами, работал ученым секретарем (о чем неоднократно напоминал Надийному), член Союза журналистов, хорошо знает языки, может толково выступать, в неофициальной обстановке — мастер­ски рассказывает анекдоты. Что еще надо руководителю? И все-таки... Его гра­мотность, знание дела, житейский опыт удивительным образом уживались с лицемерием, рядом с улыбками и обещаниями восседали жестокость и злопа­мятность. Любое предложение, не совпадающее с его мнением, резало слух ше­фу, поэтому, возможно, и запоминалось им надолго. Сократ Филимонович не все говорил, но все помнил. Как руководитель — неорганизован, безынициа­тивен, даже труслив. Любит лесть, а люди, уважающие подхалимов, не имеют настоящих друзей. Шеф дружит сам с собой — говорили о нем в кулуарах.

Когда звонили «сверху», у Червонцева сразу же менялись голос и выражение лица. «Я весь внимание», «ясненько», «всенепременно», «стараемся, елико

301

возможно», — любил говорить он с обязательным неоднократным повторением имени и отчества того, кто разговаривал с ним. В эти минуты телефонная трубка в его руке готова была расплавиться, источая преданность и умиление. Разгова­ривая с начальством, он понижал голос и слегка заикался. Очевидно, это нрави­лось на другом конце провода.

Служебная осторожность Червонцева граничила с трусостью: в ответ на за­мечание или предложение руководства обязательно следовало восторженное «Блестяще!» Шеф готов был одновременно отстаивать и отрицать одну и ту же точку зрения, совмещать несовместимое, лишь бы им остались довольны в министерстве.

«Червонцев — против? Червонцев — за!» — говорили о нем.

Надийному, как и многим в институте, были неприятны эти угодничество и лицемерие, раздражали афоризмы шефа: «Начальство от Бога», «Начальство не называют, а величают по имени и отчеству», «Вновь цитирую министра: Николай Павлович сказал... » И часто говорил ему об этом прямо в глаза, хотя отлично знал, что Червонцев ничего не прощает. Вот и на последнем собрании, внимательно слушая его выступление, ученый секретарь с невольной тревогой задавал себе один и тот же вопрос: «Сегодня он будет критиковать мой отдел или нет?» Впро­чем, на этот раз обошлось. После двух справок Надийного в конце предыдущего собрания, вызванных необъективными выступлениями директора, он если и говорил о недостатках в работе Константина Архиповича, то предпочитал это делать в его отсутствие. Положительное в работе ученого секретаря и его отдела шеф, как правило, не отмечал ни на планерках, ни на собраниях, ни в приказах, оче­видно, считая, что так и должно быть. Как ни старались в отделе ученого секретаря, в свой адрес они слышали всегда ровный, с внутренним холодком голос шефа. Если же добрая речь изредка и прорывалась к ним, то слово «хорошо» обязательно заме­нялось на «неплохо», к примеру, или «не могу не согласиться»... Раз и навсегда разработанный Великим Бюрократом сценарий отношений с неугодными подчи­ненными. Зато мелочи, на которые можно было (на уровне руководителя, пожалуй, даже надо было!) реагировать спокойнее, он всегда подчеркивал, «обращал особое внимание», говорил о них с трибуны. Константин Архипович давно уже понял так­тику Червонцева, однако привыкнуть, внутренне согласиться с несправедливостью не мог. Впрочем, главная беда Надийного состояла, пожалуй, в том, что не мирился с несправедливостью шефа не только внутренне, но и внешне. Взять хотя бы того же на удивление глупого Бабича: единственное, по мнению ученого секретаря, по­ложительное в его работе — красивый... почерк. Что верно, то верно: не писал,, а кал­лиграфически выводил каждую буковку. Сократ Филимонович часто ставил ему это в заслугу. Не содержание, темболее не результаты работы, а почерк, которым напи­сан отчет. «Ишак двадцать лет служил в артиллерии, но артиллеристом так и не стал», — вспомнил Константин Архипович одно из армейских выражений своей молодости, когда Червонцев в его присутствии начал расхваливать Бабича за аккуратность и исполнительность.

Впрочем, надо быть справедливым.

Однажды, впервые, наверное, за последнее время, похвалы удостоился и Надийный, давший на подпись директору методические предложения

302

по усовершенствованию действующих учебников. Ларчик просто открывался: в них несколько раз упоминалась фамилия Червонцева.

—С удовольствием ознакомился с разработанными вами рекомендациями, Константин Архипович. Документ составлен грамотно, оперативно, материал изложен объективно, со знанием дела, — утверждал шеф, — чувствуется, вы вду­мчиво отнеслись к выполнению задания. Здесь есть все, что надо: и результаты исследования, и творчество, и лучшие люди...

Константин Архипович деликатно промолчал, невольно вспомнив слова Людмилы: «За что я себя люблю? За ум, красоту и, главное, за скромность, — говорят девочки в нашем классе».

Конечно же, Константин Архипович чувствовал, что назревает конфликт с Червонцевым, но не думал, что весь сыр-бор разгорится из-за незначительного, на первый взгляд, случая.

Уже не один раз (пожалуй, это стало системой) документы, своевременно не высланные в Москву, отправляли поездом. Казалось бы, проще простого: про­сишь проводника, заранее отблагодарив его, передать пакет — и на следующее утро он будет в столице. Сообщить коллегам по телефону номер вагона — дело техники. Так это и практиковалось много лет. В последнее время, однако, ми­нистр путей сообщения строго-настрого запретил всему личному составу дороги перевозить какие бы то ни было посторонние вещи, предметы, пакеты, даже конверты. В институте все отлично знали об этом приказе, однако шеф в поис­ках выхода из трудного положения по-прежнему шел старой, десятки лет тому назад проторенной дороге. Так легче. Собственно, никакого трудного положения не было и раньше, просто Червонцеву давно уже пора было понять, что делови­тость и аккуратность для директора прежде всего. Нельзя же и дальше работать по старинке. Массивный, на полстены кабинета, красочно оформленный стенд контроля за выполнением постановлений давно пора заменить, сдать на склад, в архив. «Этот щит, — не раз думал Константин Архипович, — хорош был двадцать-тридцать лет тому назад для показа проверяющим, а не для работы: все знают, наверное, даже сам щит, что Сократ Филимонович не исполнителен в работе с корреспонденцией, в том числе и с контрольной». Стенд совершенно не подходил ни для работы, ни даже для современного внутреннего помещения. «Интерьер стиля «бюрократо» второй половины двадцатого века», — говорил Надийный своим коллегам.

Не успел он зайти в кабинет, как зазвонил «стрессовый» телефон.

—  Константин Архипович, надо немедленно отправить документ в Москву.

—  Готовиться в командировку?

—  Нет, передайте отчет за полугодие проводником фирменного поезда.

—  Известный вам приказ министра путей сообщения запрещает им брать какие бы то ни было передачи. Проводники сами говорят, что за это их снима­ют с работы. Зачем же подводить людей?

—  А вы попросите хорошо, — настаивал шеф.

—  Сократ Филимонович, в подобной ситуации деньги, передаваемые провод­никам, юристы именуют взяткой, а саму операцию — сделкой. За это в одинако­вой степени привлекаются к ответственности и дающий, и берущий взятку.

303

—А вы все же постарайтесь, — Червонцев говорил грубым голосом, с плохо скрываемым раздражением.

Надийного обидел сам тон разговора, но он все же старался сдерживаться. Когда же директор в четвертый раз потребовал: «Я приказываю, остальное вас не касается! Я обязываю!», Константин Архипович не выдержал.

—А я вас, коммуниста, обязываю разговаривать со мной, как положено со­ветскому руководителю. Многолетнее просиживание кресла под портретом Ленина не дает права считать себя коммунистом!

Властный голос в трубке моментально умолк, однако Надийный уже не мог остановиться.

—  Грубость никогда не считалась признаком ума. Где ваши скромность и про­стота, товарищ Червонцев, где этика, наконец, элементарное уважение к челове­ку? Упиваетесь властью? «Я приказываю», «Я обязываю!», — зло повторил Надийный последние фразы. — Откуда у вас столько «яканья», барства и нескрываемого презрения к подчиненным? Где вы научились всему этому? Кто дал вам право на это, уважаемый директор?

Надийный умолк, готовый внимательно выслушать Червонцева, но в ответ ус­лышал в трубке короткие гудки.

Юрий Семенович Ганжуров, воспитанный в интеллигентной семье, второй год после окончания института работающий в отделе ученого секретаря, неожи­данно встал из-за стола, подошел к Надийному и пожал ему руку.

—   Правильно вы ему ответили, Константин Архипович. У Червонцева явно завышенное представление о себе. Это называется директорской болезнью: в недостатках у него всегда повинны подчиненные, даже там, где всем видна его личная неправота. Давно уже говорят, что Сократ Филимонович зазнался, цены себе не сложит, никого, кроме министра, не признает.

Надийный ответил Ганжурову крепким рукопожатием.

—Если вы уйдете с работы, — нарушил молчание Юрий Семенович, — мне тоже придется искать новое место...

На следующий день, во вторник, Надийный и все работники отдела с особым напряжением ожидали планерку. Шеф начал ее словами «Здрав­ствуйте, товарищи», чего раньше никогда не было, затем сделал толковый ана­лиз работы института за неделю, удивил присутствующих спокойствием, вежливым тоном и доброжелательностью, дважды отметил хорошую работу отдела ученого секретаря.

Когда Константин Архипович возвратился в кабинет, все внимательно посмо­трели на него, стараясь по лицу определить, о чем шел разговор на совещании. Несколько минут в отделе стояла напряженная тишина.

—  Планерка прошла хорошо, — спокойно объявил Надийный, — нас не толь­ко не критиковали, но даже похвалили. Откровенно говоря, такое бывает редко, очень редко, — негромко повторил он.

Показное дружелюбие Червонцева насторожило Константина Архиповича: он хорошо понимал, что за ним скрывается. Нельзя сказать, что телефонный разговор с Червонцевым не оставил никакого следа в душе Надийного. Более то­го, этот конфликт, причудливо переплетаясь с «квартирной войной», которую

304

развязал Всеволод, порождал одну бессонную ночь за другой. Константин Архи­пович чувствовал какой-то внутренний разлад с самим собой. Почему, почему все так плохо складывается в его жизни? Хотел не нарушить данного Тане слова — загубил первую свою любовь, души не чаял в сыне — и вот Всеволод считает отца врагом, даже Нина, которая всегда была для него близким и родным чело­веком, в последние годы дальше и дальше уходит от него. И вот теперь — Червонцев, премудрый Сократ, гений «бесконфликтных ситуаций», ничего, однако, не прощающий тем, кто не с ним, тем более — против него. Высокие по­мыслы юности, ум, друзей, даже красоту супруги честолюбивые разменивают, продают во имя карьеры, личного благополучия.

—  О чем ты думаешь все время? — с беспокойством спрашивала жена — Наверное, опять неприятности на работе? Снова Червонцев козни строит?

—  Да,, вот, скажешь сгоряча, а потом не спишь всю ночь, — сокрушался муж. — А Червонцев... Это не страшно. Между прочим, он вчера поздоровался со мной за руку.

—Видно, шеф у тебя все же молодец, — с радостью сказала она, совершенно не заметив в его словах горькой и злой иронии.

* * *

—  Извини, Костя, но я оказалась невольной свидетельницей этого разговора. Це­лую неделю переживала, не знала, как быть. Не хотела расстраивать тебя, однако по­нимала, ты должен знать истинное мнение шефа о себе Сегодня, после нашего дого­вора о встрече, я дважды принимала таблетки.. И все же не сказать я не могла Сколь­ко помоев он на тебя вылил — уму непостижимо! И разгильдяй ты, и склочник, и грязный интриган, метишь в кресло повыше, поэтому и подсиживаешь его. А что уж он о твоих семейных неурядицах говорил — я тебе даже пересказать не могу.

—   Спасибо, Наташа, за ценную информацию, — вяло промолвил Надийный. — Хорошо еще, что не сказал, будто я поджигал Днепр, ограбил го­родской, а еще лучше — республиканский банк! Как же он мог так, откуда у не­го столько жестокости? — вдруг ему показалось, что в комнате совершенно нет кислорода, и он сейчас задохнется.

Константин Архипович знал, Червонцев недавно был у Плетнева, не исклю­чал, в кабинете кадровика говорили о нем. Но такой беззастенчивой клеветы он никак не ожидал.

—  В друзья к Червонцеву я никогда не напрашивался, и ты, Натали, об этом прекрасно знаешь. Ведь мы с тобой не один год вместе проработали, — тихо ска­зал Надийный. — И все же такого вероломства я не ожидал. Чем же тогда объяс­нить недавнюю благодарность в приказе «за выполнение значительного объема внеплановых работ и поручений руководства?», скажи мне на милость? Положа руку на сердце, я вначале даже обрадовался, затем, пожалуй, насторожился.

—  Бойтесь данайцев, дары приносящих, — вздохнула Наталья Петровна. — Приказ — это официально, а вдогонку ему, неофициально, так сказать, на буду­щее и для души — клевета. Он свое дело сделал, а ты теперь попробуй отмойся. Подлец твой Сократик.

305

Константин Архипович помолчал, а затем глухо сказал:

—   Не хотелось бы в это верить, но ты права. Ветераны института рассказыва­ли мне, что в начале своей карьеры Червонцев, когда его подчиненного хотели взять в министерство куратором института, сделал все возможное для того, что­бы оклеветать, скомпрометировать его. И добился своего.

—Дорогой Константин Архипович! Пора, давно пора смотреть на жизнь реаль­но. Даже недруги отмечают твою наивность. Надеяться, конечно, не вредно, да и фамилия обязывает, но житейские, служебные конфликты, тем более на произ­водстве, да еще начальника с подчиненным — их результат давно понятен каждому.

—  А как же всем известные истины, безусловно, правильные, разумные, кото­рые неустанно провозглашает шеф и в кабинете, и с трибуны! — не выдержал он.

—  Да плюнь, Костя, на все это и не вешай, пожалуйста, нос. Это на тебя не по­хоже. Как-нибудь пробьемся...

Константин Архипович опустил голову. Его все больше угнетала мысль о том, что многолетняя хорошая знакомая, в прошлом товарищ по работе, добрые от­ношения с которой начинались вскоре после демобилизации, а продолжаются и по сей день, услышала о нем такую грязь.

—  Наташа,, дорогая Натали, спасибо за поддержку, я искренне признателен тебе, мой друг, товарищ и... сестра.

—  Я ведь знаю тебя больше тридцати лет. Знаю и твой характер, — уверенно сказала Наталья Петровна, — деятельный, наступательный, спортивный, если можно так выразиться. Кстати, уже не занимаешься штангой?

—  К сожалению, нет. Люблю, правда, по-прежнему. Порою кажется, сейчас неравнодушен даже сильнее, чем в молодости. Скучаю за помостом, изредка ви­жу штангу во сне.

А гантели на работе есть?

—  Остались те же, что и были в нашем кабинете, Натали. Ты их видела. — Надийный скупо улыбнулся.

—  Так и не взвесил их? — тепло, с доброй улыбкой спросила она, радуясь уменьшению бледности на лице собеседника.

—  Много лет собираюсь, Наташа, да все некогда. Впрочем, для меня главное в них — вес. По-прежнему приятно бороться с тяжелым, преодолевать его со­противление.

—  Ты, дорогой мой, всю жизнь ищешь себе тяжелое. От этого и повышенные требования, предъявляемые в первую очередь к себе, близким, ну и, конечно, к сыну. По слишком высоким меркам живешь. Вечно всем недоволен. Сам ви­дишь, чем это оборачивается для тебя. Между прочим, жалоба Севки в партком стала одним из главных козырей Червонцева в его клеветническом пасьянсе.

При слове «сын» отец насторожился. Мысль о повышенных требованиях ока­залась неожиданной для него. Какое-то время он думал, затем — согласился с ней.

—  Одного не пойму, Всеволод-то как докатился до такой жизни? Он же вы­рос на моих глазах.

Константин Архипович только развел руками. Что-нибудь объяснять у него уже не было сил. Сколько можно оправдываться и обвинять, обвинять и оправ­дываться, устанавливать виновность или невиновность сторон? В эти минуты от-

306

ец вновь почувствовал, понял в какой уж раз, что ему стыдно, больно обвинять сына, плохо говорить о нем. Сын же ведь, родная кровь.

Пристально посмотрев на Надийного, Наталья Петровна сразу же перевела разговор в прежнее русло.

—А чего стоят разглагольствования Червонцева о твоей предыдущей работе, конфликте с Безуглым? С ним, кстати, после твоего ухода не может сработать­ся четвертый или пятый человек! В конце концов, — возмущалась она, — какие у шефа претензии к тебе по работе? Вот об этом пусть и говорит! Извини, что я снова употребляю слово «сын», но не перестаю удивляться, как быстро твой Со­крат Филимонович позабыл о неприятностях, которые в позапрошлом году бы­ли у него со своим сыночком, а ведь они оказались значительно серьезнее, чем у тебя со Всеволодом. По-мужски, по-отцовски подло и грязно поступает шеф. Да это и понятно: даже людские беды негодяи используют в сво­их аморальных целях.

«Набить бы ему морду за клевету, — неожиданно промелькнуло у Констан­тина Архиповича по-мальчишески дерзкая мысль. — К сожалению, мы не в школе, возраст не тот».

* * *

Случайные встречи с бывшим классным руководителем, а со временем — и старшим товарищем всегда доставляли ему радость. Как сложилась жизнь многих учеников, школьные новости, проблемы педагогики — все это по-преж­нему интересовало его, а Александра Антоновна, которая, несмотря на возраст, продолжала вести уроки в школе, как всегда,, была в курсе всех событий. Вот и на этот раз, еще издали увидев стройную седую женщину, он почувствовал душев­ную теплоту.

—  Добрый день, дорогая Александра Антоновна, — поздоровался он и снял шляпу.

—  Надень, пожалуйста, головной убор, Костя, — ответив на приветствие, строго сказала она, — на улице осень.

Если бы только на улице...

Александра Антоновна внимательно посмотрела на него.

—  Откуда у тебя это минус-настроение и старческая усталость в голосе? Вспомни, совсем недавно, на выпускном вечере, ты говорил о вечной молодости нашего класса, декламируя стихотворения, если не ошибаюсь, Александра Блока.

—Вашу бы память да моему сыну.

—  Шалит память у Всеволода?

—  Порою нам с женой кажется, после женитьбы он совсем лишился ее.

—  К сожалению, твой сын не одинок: отсутствие памяти и совести, любовь к алкоголю и табаку становятся весьма распространенной национальной болез­нью. В том числе и у молодежи.

На улице скользко, обратил внимание Надийный, несколько раз наступив на мокрые осенние листья. Ветер небрежно разбросал рыжие визитные карточки осени по мостовой, по тротуарам, особенно много их было на обочинах дороги.

—  Разрешите? — спросил он и осторожно взял Александру Антоновну под руку.

307

—Конечно, разрешаю, пожалуйста, товарищ комсорг сто тридцать третьей школы. Так что, Костя, не мирятся молодые с родителями?

—  К сожалению, Александра Антоновна, не мирятся.

—Насколько это к сожалению, настолько и естественно: молодая семья должна жить отдельно.

—Вы так считаете? — вздрогнул Надийный и даже остановился.

—  Да. Я в этом уверена. Скажи, как далеко зашел ваш семейный разлад?

Он ответил не сразу, словно с трудом — а так это и было в действительности — прерывая недоброй памяти спор с сыном, продолжающийся (в разговорах с собой, супругой и близкими) вот уже сколько дней после его окончания. Алек­сандра Антоновна терпеливо ожидала ответа, по его сосредоточенному лицу о многом догадывалась наперед.

—  Разлад между нами зашел слишком далеко, — словно на уроке математи­ки повторил он сначала условие задачи с тем, чтобы потом доказывать правиль­ность предполагаемого решения. Стараясь сохранить спокойствие, рассказал о недавнем разговоре со Всеволодом, о том, что он подал в суд на родителей... — Мне стыдно перед вами, Александра Антоновна, и за сына, и за себя. Чего греха таить, я оказался плохим воспитателем, — грустно заключил он.

—  Действительно, наломали вы дров изрядно, — покачала укоризненно голо­вой Александра Антоновна. — Дело, что и говорить, серьезное, но по-моему, не безвыходное. Самая трудная задача, если хорошо подумать, может и должна быть решена правильно.

—  Вашу любимую поговорку я не один раз вспоминал, думал о ней и сегодня ут­ром, идя на работу, однако правильного решения, откровенно говоря, не нахожу.

—   Выход один, дорогой Константин Архипович: надо помириться со взрос­лым сыном!

—  Но это практически невозможно, более того, Всеволод и Надежда не хотят, категорически против какого бы то ни было даже перемирия. Они настаивают только на размене площади. Эта мысль созрела у них если не на первую, то на вторую неделю после свадьбы, а может быть, и раньше.

Александра Антоновна на минуту задумалась над решением трудной, на этот раз, правда, не математической, а жизненной проблемы.

—  Предложите им свою квартиру, а сами пойдите на частную!

—  Над таким вариантом мы никогда не думали. Для нас он совершенно не­ожиданный.

—  А вы все же подумайте и над ним!

—  Уверен, Всеволод охотно согласится: трехкомнатная квартира на двоих, точнее говоря, на троих, не так уж и плохо. А нам куда деться? Кто возьмет четырех человек, в том числе больного старика, на частную квартиру? Во что это обойдется нам? А что ожидает нас там, какая перспектива? А завтрашний день Людмилы?

—  Да,, пожалуй, этот вариант не из лучших. Значит, надо искать другие пути. Поговори со Всеволодом, пусть он зарабатывает себе квартиру, а ваша площадь останется твоим внукам, детям Всеволода и Людмилы. А что делать, милый мой, годы летят, пришло время подумать и об этом, и о многом-многом другом. Глав­ное же сейчас — мир с молодыми!

308

—  Но они не хотят его!

—В мире с детьми в первую очередь заинтересованы родители.

—В справедливом мире? — уточнил Надийный.

—Повторяю, Костя, — настойчиво продолжала Александра Антоновна, — во всяком мире с детьми в первую очередь заинтересованы родители. Эту акси­ому родители должны запомнить с той самой минуты, когда становятся ими.

—Возможно, я плохой отец, но в этом согласиться с вами не могу! — Надий- ный с непониманием посмотрел на собеседницу.

—  В поисках истины давай пойдем другим путем, — медленно продолжала она.— Попробуем взглянуть на проблему иначе, не так, как всегда Родители стареют, это естественно и неотвратимо, — уверенно звучал ее голос. — Старость, как и бедность, имеет мало поклонников. И это, Костя, ты уже должен понимать. Старость — хуже войны, говорят ветераны второй мировой. Извини, дорогой, сама тема нашего разговора не из приятных, но... Старость — самый печальный и самый короткий период жизни, что бы не говорили о золотой и мудрой осени. Старость коварна и мстительна, она забирает все. что было у человека, чем он гордил­ся, что сделало человеком, и часто превращает его в укор самому себе.. Да, Костя, как это не печально, но мы стареем, а старикам особенно нужна помощь и поддержка ближних: может. наступит такое время, когда некому будет подать стакан воды.

—У нас растет дочь.

—  Никто не знает, как сложится ее судьба, сможете ли вы жить вместе с ней. Задумайся, Костя: одиночество — вечная проблема старости. В жизни мало ле­карств от одиночества: радость общения с близким человеком, дочерью, сыном, внуком — один из секретов долгожительства.

—   Но я не хочу да и не могу, Александра Антоновна,, на коленях просить ми­лостыню у сына! В конце концов, существуют же дома престарелых!

—  Говорят, Костя, это далеко не лучший вариант.

Надийный на минуту умолк, словно наперед почувствовал действительную безвыходность своего положения в, оказывается, уже недалеком будущем.

—  Тогда есть еще один, веками проверенный способ: уйти с дороги, чтобы не ме­шать молодым! — неожиданно сказал Надийный. Голос его звучал жестоко и зло.

В глазах Александры Антоновны промелькнуло вначале недоумение, затем гневное осуждение.

—   Наверное, Костик, я, как и ты, была плохим воспитателем, иначе не услы­шала бы от тебя таких слов, — тихо сказала она. — Впрочем, не надо об этом. Мы ушли слишком далеко в сторону от правильного решения задачи! Исходная точ­ка у нас прежняя: самыми близкими для родителей были и остаются дети.

«Не надо было горячиться. Нина права: за последнее время я стал несдержан, начали сдавать нервы... Надо же сморозить такую глупость!» — подумал Надий- ный и на последнюю фразу Александры Антоновны постарался ответить как можно спокойнее.

—  Это мнение родителей о детях, я, безусловно, согласен с ним. Но всегда ли дети так же думают о нас, своих «предках»?

—  Часто эти мнения не совпадают. К сожалению, бывают и противополож­ные, но у родителей нет иного выхода: в семейных бурях они страдают больше

309

всех. Что поделаешь, Костя. Отношение детей к родителям никогда не будет рав­нозначным родительской заботе о них. Может, я утомила тебя своими пессими­стическими утверждениями, но ты уже не маленький, — за пятьдесят перевали­ло, — грустно улыбнулась она. Может, это и жестоко, но такова природа всего живого на земле. Родители отдают детям все. Когда дети вырастут, они тоже будут поступать так — отдавать детям все. Детям, но не родителям.

Раньше он никогда не задумывался над такими проблемами, если и слышал что- нибудь подобное, это глубоко не волновало его, вернее, он был просто не готов вос­принять это. Константин Архипович с неослабевающим вниманием, более того, с нескрываемым удивлением слушал свою умудренную опытом собеседницу.

—  И еще об одном не забывай, Костя, — убежденно продолжала она, — о внуке. Твоем внуке. Ты должен думать и о нем, сохранить его для себя и жены. У деда и бабы всегда найдется возможность вовремя сказать доброе слово, пред­остеречь внука, почитать ему книжку и проверить домашнее задание. Это тоже очень важно. Не говорю уж о том, какая это радость — внук!

—Да разве я против?! Наоборот, мы с женой все делали от нас зависящее, чтобы внук был с нами, но Всеволод и Надежда категорически не согласны. Их первое условие — размен квартиры. Вроде знаменитого выражения одного из римских сенаторов о том, что Карфаген должен быть разрушен.

—А почему бы и не разменяться? Может, это и есть выход. Главное, чтобы при этом вы не разменяли себя, свои чувства, свою совесть, наконец.

Ему вспомнился последний разговор со Всеволодом, и он снова задумался.

—  Вот мы и пришли, спасибо, что проводил,, — услышал Константин Архипович.

—  Это вам, Александра Антоновна,, большое спасибо за терпение и добрый совет, — ответил он, взглянув на скромную вывеску у подъезда старого здания — «Районный отдел народного образования».

—  Через пятнадцать минут у меня беседа-дискуссия с молодыми учителями района.

Только сейчас Надийный вспомнил, Александра Антоновна много лет возглавляет Совет педагогов-наставников.

—  Желаю успехов. Ни пуха,, ни пера!

—  Я не верю в приметы, поэтому говорю «спасибо». Самая трудная задача, если хорошо подумать, может и должна быть решена положительно, — с улыб­кой сказала она на прощание. Это была та самая улыбка молодости, которая всегда нравилась Косте и его одноклассникам — веселая, задорная, утренняя.

7

Во всем, что произошло после свадьбы, Нина Васильевна по-прежнему обвиня­ла невестку и сватьев: они плохие, они подговаривают, учат, заставляют сына посту­пать неправильно. Константин Архипович утверждал противоположное если бы Всеволод был настоящим сыном и мужем, ничего подобного не произошло бы.

310

Да, лихо, в один присест, сын состряпал заявление в суд на принудительный размен квартиры и этим фактически вызвал отца на дуэль. Все это пришлось пе­режить. И сейчас порою хочется ему посмотреть сыну в глаза. Молча, ничего не говоря и не спрашивая... А если спросить, то лишь одно: откуда взялась эта про­пасть между нами?!

Недавно «Крокодил» поместил рисунок, для кого-то, но не для Надийного, может, и смешной. Отец спрашивает малолетнего сына во время завтрака: «Если я заставлю тебя выпить молоко, ты действительно подашь на меня в суд?»

А ведь вполне вероятно, все это началось еще в детстве. Отец полагал, что мно­го внимания уделял сыну, а теперь оказалось — мало. Кто скажет, где та осевая линия, вправо от которой стоит указатель «много», влево — «мало»? Константин Архипович так и не смог найти ответ на этот вопрос. А последнее время ему ста­ли сниться какие-то странные сны, в которых он где-то блуждал, что-то терял, вынужден был ползти по узким щелям — и никак не мог найти выход.

—  Даже не верится, Костя, что это наш сын. Правда? — спросила как-то супруга.

—  Да,, Нина. Но мне все еще кажется, что это возмездие или расплата. Много лет я не то чтобы ожидал подобного, но подсознательно как бы предчувствовал, случится какая-то если не беда, то огромная неприятность.

Не перебивая, она внимательно слушала мужа.

—  С первых студенческих дней Всеволода я стал замечать, что ищет он легкие пути в жизни: гулять побольше, трудиться — поменьше. Об этом много раз гово­рил и ему, и тебе, Нина. Мы даже ссорились из-за этого. Затем пытался себя успокоить: сын перерастет, все станет на свои места. В эти минуты я и надеялся, и не верил сам себе. Не верил, однако надеялся, — повторил он. — Как это не прискорбно, но факт: мы сами себя обманывали. А заодно обманывали и сына, не замечая его лени, строптивости, грубости. Он же решил, что так и надо.

Подобные разговоры и мысли постоянно угнетали Надийного, лишали покоя и сна. В его душе образовались пустота,, обвал, пропасть, которые невозможно было чем-то заполнить.

Константин Архипович не знал, какими словами можно определить это состо­яние, наверное, здесь уместны были выражения «психологический надлом» или «душевный стресс». Да это и не важно, как назвать все те потрясения, боли и оби­ды, перевернувшие его жизнь. Всякий раз, когда Надийный мысленно обращался к сыну, он вновь и вновь чувствовал себя на перекрестке нескольких дорог.

Бывали дни (а чаще ночи), когда он упорно искал оправдание себе — если не перед другими, то хотя бы перед собой. В чем, в чем же он виноват? Со дня рож­дения хорошо относился к Всеволоду — оказывается, это плохо. Мечтал о том, что он вырастет настоящим человеком, хотел по праву отца гордиться взрослым сыном — и этому не суждено было сбыться. Более того, сын оказался предателем.

В иные же моменты он начинал винить только себя. Его буквально изматыва­ли постоянные споры с собою, со своим, как он говорил, внутренним голосом или вторым мнением.

Изо всех споров Надийный извлек для себя пока что единственный, неопро­вержимый факт: во всей этой печальной истории с сыном благосостояние роди-

311

телей играло не положительную, а отрицательную роль. Вырос взрослый человек, мужчина, так и не испытав по-настоящему ни одной трудности, привыкнув, да­же вообразив, что жизнь без трудностей — это и есть настоящая жизнь. Вот уж воистину: «Если хотите потерять детей, дайте им все».

—Имей мужество признать и свою вину в воспитании сына — настаивал внутренний голос. — Ты просто хотел оградить себя от лишних трудностей и огорчений.

—Нет, не хотел, протестовал, как мог, разъяснял, спорил, просил, уговаривал

—   всего этого оказалось мало. Не могу обвинить себя в том, что не обращал вни­мания на Всеволода, забросил его. Нет, не могу. Как не могу простить тебя, Все­волод, — в какой уже раз обращался мысленно он к сыну. — Ненадежным ты оказался, ненастоящим. Да, я твой отец, но не всепрощенец, а душа и сердце мои

—    не проходной двор. Есть преступления, не подлежащие сроку давности. — В такие минуты, когда обида горячей волной накатывалась на отца, сын в его гла­зах превращался во что-то бесформенное, оболочку, внутреннее содержание ко­торой было выжжено, испепелено самим Всеволодом за время, прошедшее пос­ле свадьбы. И не стыдно ему было идти к юристу, а затем, с его одобрения или, как сейчас говорят, с его подачи — в суд? Впрочем, трудным, наверное, оказался только первый шаг. Да и был ли он, этот первый шаг, трудным для Всеволода? — не мог успокоиться, задыхаясь от горечи и стыда,, Надийный.

—  А ведь ты виновен во всем, ты, — твердил внутренний голос. Он упрекал, об­винял отца в недостатках сына. И отец много раз искал Всеволода в себе, но не мог найти. Порою ему казалось, этот голос издевается над ним. Второе «я» обвиняло Константина Архиповича,, а в чем конкретно, он часто сам не мог сказать ни себе, ни другим, однако хорошо понимал и ощущал это обвинение. Чувствовал утром, днем, на работе, даже ночью, просыпаясь, мысленно долго споря, соглаша­ясь и не соглашаясь со Всеволодом, Ниной Васильевной и, конечно, с самим собой. Он вновь и вновь ловил себя на мысли — как же все это произошло, где и у кого Всеволод учился всему этому, каковы истоки его поступков? Почему все пошло наперекос? Как можно было истоптать святое отцовское чувство? Впрочем, чему удивляться? Ведь сказал же как-то Всеволод отцу во время очередной ссоры:

—  Ты бесчувственный чурбан! Даже не представляю, за что тебя полюбила

мать. И как вообще тебя может полюбить женщина.

* * *

Ему было приятно здороваться с ней, слышать ее голос, просто знать, что она где-то рядом и каждую минуту он может видеть ее. Вечером она прихо­дила к нему воспоминанием прожитого дня, во сне он целовал ее такие заман­чивые губы. Поэтому днем старался не смотреть на них... Как-то на реклам­ном щите он увидел ее зовущие глаза. Они так много обещали и рассказыва­ли ему, а когда он удалялся от них — укором жгли спину. Дважды вечером он спешил поздороваться с ней и оба раза просил прощения за то, что обознался. Как-то не выдержал этого взгляда, подошел вплотную к щиту, оглянулся и рывком оторвал афишу.

312

—Очень похожа на вас, особенно глаза и улыбка, — на следующее утро в коридоре сказал он и передал ей газету с вложенным в нее большим порт­ретом артистки.

Надийный закрыл глаза и сразу же вспомнил, как ругал себя два года назад.

«Мальчишка, размазня, неисправимый фантазер: никак не можешь расстаться с молодостью, спокойно пройти мимо красоты. Ты ведь совершен­но не знаешь ее!»

Он хорошо понимал, что не имеет права на взаимность, естественно, и не тре­бовал этого, однако в глубине души... Иногда словно чувствовал какие-то незри­мые нити, связывающие его с ней, ему казалось, ей приятно внимание, да об этом говорили и ее глаза.

Наверное, это было заветное, давно ушедшее или утраченное большое и силь­ное чувство, которое в душе взрослого человека всякий раз кажется новым, изумляющим, всегда чистым и загадочным. Впервые он заметил это, когда нахо­дился с ней и двумя работниками института в командировке. Ее присутствие сковывало его, он думал одно, а какая-то сила вынуждала говорить другое, порою совершенно противоположное. Это порождало недовольство и скрытое возму­щение самим собой, а кончалось тем, что в разговорах с ней у Надийного появ­лялись холодные нотки.

—  По-моему, наша Лебедушка вскружила вам голову, — скажет ему на вок­зале Нина Андреевна, заведующая гороно. — Вы не равнодушны друг к другу.

Надийный понимал, что говорит с Лебедевой порою неправильно, возможно, даже грубо, ведет себя глупо, но что-то же заставляло его поступать именно так. В подобные минуты он видел в ее глазах недоумение.

—  Сегодня вы при всех два раза обидели меня, — вечером сказала она ему в гостинице.

—  Прошу прощения, поверьте, пожалуйста, Маргарита Даниловна,, я не хотел этого.

—   Первый раз, — продолжала она с огорчением в голосе, когда я опоздала к завтраку, вы сделали мне замечание. А два часа назад, за ужином, вы не ответи­ли, когда я сказала всем «Добрый вечер». Промолчали почему-то, а это сразу заметили Михаил Григорьевич и Людмила Алексеевна.

И вновь Надийный просил прощения у нее. Он хотел откровенно сказать, что ему, оказывается, трудно быть вместе с ней, и это он понял только сейчас. Хотел сказать, но промолчал.

—  Почему трудно? — обязательно спросила бы она. Что тогда ответил бы ей Константин Архипович?

Всякий раз при встречах в институте он первым здоровался с ней. Впрочем, так он стремился поздороваться с каждым сотрудником. Первым здоровается тот, кто более воспитан, утверждают французы.

Приветствовал Лебедеву он каждый раз заново — сколько раз встречался за день, столько и говорил с нескрываемой радостью:

—Доброго утра вам, Маргарита Даниловна!

—  Здравствуйте, Маргарита Даниловна!

—Добрый день вам, Маргарита Даниловна!

313

В ответ он слышал сухое «Здравствуйте!», но глаза-то... Ее глаза говорили сов­сем другое.

Всякий раз при встречах с ней он немного терялся, испытывая чувство ра­дужной настороженности, готовое выплеснуться добрым словом, просто улыбкой. Даже секундное общение с ней радовало его. Внешне Константин Архипович, конечно, старался делать вид, что ничего не произошло, да, видно, плохо старался.

—Вы дружите с Маргаритой Даниловной? — спросил как-то, словно нев­значай, Бабич — один из тех, кого не без основания считали приближенным Червонцева.

Константин Архипович хотел ответить, что каждый человек стремится дружить с тем, кто ему нравится: вы, например, дружите с шефом, говорят, даже кумовья. Но вовремя сдержался.

В минуты встреч и разговоров с Маргаритой он словно слышал нежный заду­мчивый голос вечерней скрипки, нисходящей откуда-то сверху. Затем музыка становилась тише, еще тише и таяла, когда они расставались.

—Здравствуйте, Маргарита Даниловна!

—Здравствуйте, Константин Архипович! Сегодня вы здороваетесь со мной четвертый раз.

—Извините, пожалуйста, Маргарита Даниловна, в таком случае прошу вернуть три моих предшествующих «здравствуйте!»

И вновь добрый знак — теплые искорки в ее глазах.

Однажды он попросил разрешения один на один говорить ей «ты» и назы­вать «Риточка».

—  Отчеством вы как бы отгораживаетесь, держите меня на расстоянии офи­циальных отношений.

Как-то на собрании Надийный сел возле нее. Место было свободным и он, проходя мимо, не удержался.

—  Разрешите сесть рядом с вами, Маргарита Даниловна?

Она внимательно, слегка удивленным взглядом посмотрела на него.

—  Разрешаю. А если б я не разрешила, как бы вы поступили?

—  Не знаю. В артиллерии применяется выражение: «Управляемые и неуп­равляемые снаряды», — через минуту, наклонившись к ней, тихо сказал он. — Только что уподобился неуправляемому снаряду. Я не мог не сесть возле тебя.

За все собрание они не обмолвились больше ни единым словом.

«Потерял голову, словно влюбчивый юнец, — вновь и вновь ругал он себя. — Готов влюбляться в каждую юбку. Седина в висок, бес в ребро. Может, поздняя любовь? Ранняя любовь, своевременная, запоздалая, старческая любовь... Бывает ли поздняя любовь? Это что, категорийность, сортность или классификация?»

«А что, если это увядание, дорогой мой, — послышалась до боли неприятная мысль, — сигнал, последней ракетой вспышка нерастраченных чувств? Ведь ни­чего особенного в Лебедевой нет, обыкновенная женщина... »

—  Не считая того, что чем-то напоминает Татьяну Шульженко, — притворно- равнодушно заметило второе мнение. — Лебедева — женщина с изюминкой. А как же великая мудрость слов «Не трогай жену брата и женщину из аппарата»?

314

Женщине нравится, когда к ней проявляют внимание, но чувства Надийно- го к Лебедевой оказались посерьезнее простого желания «приударить» за сим­патичной сотрудницей, поухаживать за ней. Он ловил себя на том, что часто думает о ней.

«Наверное, в молодости Рита была очень красива, — предполагал он. — Говорят, красивые редко счастливы. Впрочем, кто может разобраться в чужом счастье? А в своем, которого не замечаем? «Счастливое детство», «счастливый брак», «счастливая жизнь» — какие они? Какими должны быть и как выглядят в действительности? И почему говорят еще «полное счастье»? Сколько человеку требуется для него? Много или мало? Кому много, а кому — мало?»

Константин Архипович улыбнулся, вспомнив начальника штаба дивизиона майора Оксамытного: «Для того, чтобы стать по-настоящему счастливым, надо потерять секретный документ и вскоре найти его».

Говорят, счастлив не тот, кто достиг, а тот, кто ищет счастье.

—  А если бы Лебедева стала твоей женою, был бы ты счастлив? — мелькнула совершенно неожиданная, непонятно откуда и зачем возникшая мысль.

—  Да я сейчас, мое придирчивое второе «я», совершенно не об этом.

—  Может, и не об этом. Но вспомни. Первые десять лет после свадьбы ты ни­как не мог наговориться с женой, жили душа в душу, бредил ею так же, как сей­час Ритой, именем жены хотел назвать дочь, — наступал внутренний голос. — Тогда говорил о вечной любви, вспоминал шедевры Огюста Родена — «Вечная весна», «Поэт и муза», «Ромео и Джульетта»...

—  Да,, моя «вечная весна» полыхала лишь десять лет: на все неумолимая при­рода отпускает каждому свои жесткие сроки.

—   Вечного в жизни ничего, кроме бесконечности, нет, да и не может быть. С годами люди понимают это, — согласилось второе мнение. — Всему хороше­му, иногда неожиданно, приходит конец. Плохое кажется вечным.

—  Сам не представляю, откуда взялась эта странная, шальная мысль о том, чтобы Лебедева стала моей женой, — словно оправдываясь, подумал Константин Архипович. — Даже не знаю, что делать.

—  Ты спрашиваешь, что же тебе делать? — настаивало второе мнение.

—  Что? Действительно, что?

—  Вторично влюбиться в жену.

—  Вторично родиться и вторично влюбиться?

—  Родиться второй раз нельзя, влюбиться — можно!

На день рождения Маргариты Надийный подарил ей большой красочный альбом с репродукциями Боттичелли и вложил его в папку.

—  Что в ней? — не желая привлекать внимания сотрудников, тихо спросила она.

—  Проект плана работы на второй квартал,, — не моргнув глазом, ответил он. — Будет время, посмотрите, пожалуйста.

Через полчаса они встретились в коридоре.

—  Вы дали мне взятку! — возбужденно заявила Лебедева. — Я сейчас верну вам альбом!

—  Что ты говоришь, Рита,, подумай! Разве я обидел или оскорбил чем-нибудь тебя? — с недоумением и тревогой спросил Надийный.

315

—  Нет...

—Не будь ребенком, прошу тебя! Неужели ты ничего не понимаешь?

«Хороша даже в гневе», неожиданно подумал он, любуясь ее возбужден­ным лицом.

А вечером он вновь казнил себя.

—Как бы ты выглядел, романтик, провожая, предположим, ее домой? — не унимался Константин Архипович. — Что ответил бы на ее недоумевающий взгляд? Шел бы рядом и молчал, боясь дотронуться до ее руки, или предпочел бы говорить о погоде? А может, старик, откровенно рассказал бы, как тяжело со­противляться ее обаянию. Или, достопочтенный ученый секретарь, поведаешь ей, как, целуя ее во сне, просыпаешься от внутреннего тепла, которое разливает­ся по всему телу, насыщает его чем-то солнечным, необыкновенно радостным...

Когда-то студент Надийный рекомендовал Васе Федорову, товарищу по груп­пе, ухаживания которого упорно отвергались, поздно вечером лечь у входа в общежитие и терпеливо ожидать Альбину.

—  Возвращаясь со свидания и тщательно вытирая ноги, она, безусловно, обна­ружит, даже почувствует тебя, твое стройное тело, — уверял он, — и, конечно же, обратит свое благосклонное внимание. Здесь вы и познакомитесь. Только не пе­репутай, дорогой, общежития и не лежи долго на одном боку, — заботливо пред­остерегал Костя однокашника, — можно простудиться, заболеть воспалением среднего уха, а чего доброго — и свинкой.

—  Спасибо, друг, за мудрый совет, — в тон сказанному последовал ответ. — Надеюсь, он взят из богатой личной практики. Только я, наверное, с твоего разрешения, повременю, пока ты сам, язва, еще раз не воспользуешься им.

«А если вас встретят на улице знакомые? — продолжал он казнить себя. — Или сотрудники. После работы, вечером, вдвоем. Вот здорово! Сенсация! Лучшей темы для разговоров и далеко идущих предположений на ближайшую неделю и не придумаешь!»

В теоретическом споре с самим собой Константин Архипович, конечно, был прав.

Однажды после собрания он увидел ее в вестибюле.

—  Вам в какую сторону, Маргарита Даниловна? — спокойно, с напускным безразличием спросил он.

—  Вправо, на конечную остановку автобуса.

—  И мне тоже вправо, — неожиданно, сам того не ожидая, сказал Надийный, затем робко посмотрел на нее и неуверенно добавил: — До остановки автобуса.

—   Раньше я что-то не встречала вас здесь, — ответила она с загадочной полу­улыбкой.

—  Да,, — поспешно согласился он, стараясь поскорее ответить на ее недо­уменный взгляд. Слова возникали помимо его воли. — Раньше я ходил другой дорогой. — В поисках дальнейшего разъяснения своего ответа ученый секретарь беспомощно посмотрел вверх.

—  Только сейчас вспомнил, на сегодняшний вечер договорился встретиться с товарищем, — слепил он наконец фразу и, чувствуя, что говорит малоубеди­тельно, покраснел.

316

Что заставило Надийного сказать понятную им обоим неправду, изменить повседневный маршрут, идти рядом с ней? Сейчас он не думал над этим, а если и захотелось бы ответить, то, наверное, не смог бы. Все вопросы себе он будет задавать позже, и, конечно же, не в тот вечер, когда расстанется с ней. А сейчас ему просто казалось, что ею постепенно заполняется все простран­ство вокруг.

—Как тебе собрание, Риточка? — наконец-то справился он со своей расте­рянностью и прервал затянувшееся молчание.

«В эту минуту я превзошел себя», — подумает вечером он.

—   Белов, как всегда,, в своем репертуаре: «Я коротко, два слова,, буквально две минуты», — недовольно промолвила она. — «Вы хорошо знаете», «как известно вам всем...» А затем пересказывает то, что действительно давно уже все знают. На месте председателя собрания я остановила бы его через две минуты: люди должны не только отвечать за сказанное, но и беречь чужое время.

—  Критика в адрес председателя собрания справедлива, однако немного за­поздалая, Риточка: мои полномочия истекли двадцать минут тому назад.

—  Извините, Константин Архипович, я не имела в виду только его сегодняш­нее выступление, так он говорит на каждом собрании. Некрасиво получилось, извините, пожалуйста, — повторила она просьбу и посмотрела на Надийного.

—  О чем речь? Я действительно виноват. Не уложился в отведенное время — надо было остановить на полуслове. А вот Юлия Владимировна говорила толко­во, ничего не скажешь! Грамотно, по сути.

Маргарита Даниловна кивнула головой.

Он считал Серебрякову, младшего научного сотрудника отдела дошкольного воспитания, человеком выдержанным, рассудительным, порядочным и добрым. Так, во всяком случае, казалось ему.

—  Юлия Владимировна заканчивает аспирантуру, скоро будет защищаться, — заметила Маргарита Даниловна. — На прошлой неделе я читала автореферат ее кандидатской. Интересные, смелые она высказывает мысли и предложения, не со всеми из них, правда, можно согласиться.

—  Уверен, со временем Серебрякова может стать хорошим старшим науч­ным сотрудником и даже заведующей отделом: она энергична, целеустремлен­ная, неординарно мыслит, — сказал Надийный, а сам подумал: «Ну и разговор­чики у нас. Словно продолжение собрания. Вроде бы нет других тем. Эх ты, робкий воздыхатель, — корил он себя. — Неужели не понимаешь, что говорить надо совершенно о другом».

—  Хорошо, что не выступили вы, Константин Архипович.

—  Почему? — искренне удивился он.

—  Когда вы на трибуне, я волнуюсь.

—  Спасибо. Поэтому, когда ты в зале, Рита, мне легче выступать. Я успокаива­юсь, глядя на одного человека.

—  Можно узнать его фамилию?

—  Риточка, ты всегда, даже на собраниях, невнимательна ко мне. А вообще- то в газетах о нашем разговоре сообщили бы так: состоялся обмен информаци­ей, представляющий взаимный интерес для обеих сторон.

317

Маргарита Даниловна улыбнулась. Рядом с нею Надийный испытывал ка­кую-то двойственность чувств. Он как бы видел себя со стороны. Вот идет старе­ющий мужчина и пялит глаза на симпатичную и еще молодую женщину. Неужели это он?

—  Вы кто? — спросила его однажды официантка рабочей столовой, куда Константин Архипович попал случайно.

—Я и сам не знаю, — чистосердечно признался он ей.

...Кто ты есть, человек? Кто? Кем был, стал, что ожидает тебя, кем будешь зав­тра? А через тысячу лет? Каким видишь, воспринимаешь жизнь, самого себя? Часто ли слышите и понимаете друг друга? Чего много, в избытке у тебя, а в чем неизменно испытываешь недостаток? Или хочешь одно, а видишь, воспринима­ешь — другое? Какую память оставишь о себе? Кто ты есть, человек? Кто? В чем причина твоего несовершенства, не боишься ли себя?

Давал ли Надийный ответ себе в постоянном споре между разумом и чувствами?

—Зачем запрещать себе смотреть на прекрасное, восхищаться им, лишаться и этой радости в жизни?! — в какой уж раз спрашивали чувства. — Почему не по­зволить себе этого? Все прекрасное в мире создала любовь. Может, так и сужде­но человеку, сотканному из непознанного и противоречивого: неожиданно встречаться со всегда манящей красотой, наслаждаться ею и влюбляться в нее?

Бескомпромиссная совесть, отбрасывая противоречивые суждения и причуд­ливые объяснения, спокойно спрашивала у него:

—  Зачем эти звонкие фразы и невысказанные опасения? Ты ведь чувствуешь внутреннюю необходимость общения, интересно встречаться, разговаривать с ней, она нравится тебе. Это реально, просто. Так честно и скажи Кому нужны эти моральные лабиринты, в которые уже не один вечер загоняешь сам себя?

В автобусе он поинтересовался, когда ей выходить.

—  На третьей остановке. А вам? Где живет ваш «товарищ»? — с лукавинкой в голосе спросила она.

—  Мне выходить... на пятой остановке — невпопад ответил он.

—  У магазина «Океан»? — с еле заметной улыбкой уточнила Лебедева. — Или у швейной фабрики? Может, по требованию?

Он молча пожал плечами.

Из автобуса они вышли вместе. По тротуару шли не спеша,, говорили о раз­ном о новом кинофильме, который оба успели посмотреть, о своих взрослых де­тях, об уже, считай, прошедшей неделе, вспоминали детство, вновь возвращались к работе. Говорили просто, откровенно, обо всем, что видели вокруг себя, что вспоминалось в эту минуту. Обоим казалось, что даже самое сложное и не­понятное в жизни стало сейчас предельно ясным и простым.

Незаметно подошли к новому зданию.

—  «Фотолюбитель», — прочитал вслух Надийный название магазина. «Фото­графия — универсальное средство познания», — утверждала реклама одной из его витрин.

—  Я живу в этом доме, Константин Архипович. А сейчас зайду еще в обувную мастерскую. Дальше провожать меня не надо. Спасибо.

318

—Можно перевести тебя на ту сторону?

—  Спасибо, я перейду сама. До свидания.

—Всего доброго, Риточка. До завтра!

Прощаясь, Надийный поцеловал ей руку, проводил взглядом. Вдали показа­лась грузовая машина. Когда она поравнялась с ним, Маргарита Даниловна была уже в мастерской. Он долго смотрел вслед, все еще надеясь увидеть ее.

«Фотография — универсальное средство познания», — вновь прочитал он рекламу.

—  Познание чего или познание кого? — раздался неожиданный вопрос.

—  А ты тут как тут! — улыбнулся Надийный своему второму «я». — Без тебя не освятится ни один угол.

* * *

Через несколько дней Лебедева спросила у него:

—  Вы сегодня не едете к своему «товарищу»?

—  Да,, да, конечно, — последовал радостный ответ. — Вчера «товарищ» звонил, просил забежать к нему после работы.

—  Вот и хорошо, поедемте вместе.

Около часа ходили они возле ее дома, то приближаясь, то удаляясь от него, по­падая в какие-то небольшие, тихие, по-весеннему прибранные улочки и переул­ки, невольно поражаясь их чистоте.

На незнакомой улице Константин Архипович всегда с интересом читал ее название, пробегая глазами стандартные или самодельные таблички.

—  Улица Садовая, — негромко прочитал он, затем добавил: — Оказывается, есть у нас и такая.

—  А я давно слышала это название, несколько раз у меня даже спрашивали о ней, но я не знала, где она находится.

—  Видишь, Риточка, какая большая польза от того, что мы ходим не по цент­ральным, а по новым улицам города...

Лебедева улыбнулась и посмотрела на часы.

—  Улица Осенняя, — вслух прочитал он необычное название. — Осенняя, Осенняя, — повторил в раздумьи. — Риточка, давай поменяем название улицы Осенняя на Весенняя. Это делается очень просто.

Она внимательно посмотрела на него, подумав, что ее разыгрывают.

—  Осенняя, Осенняя, — сразу же став серьезным, дважды повторил он. — Нему­зыкальное, неперспективное слово. Улица Весенняя, Солнечная, Светлая. Какая тебе больше нравится?

Маргарита Даниловна с улыбкой приняла предложенный вариант детской игры для взрослых людей.

—  Лучше, конечно, Весенняя.

—  Вот и хорошо. Отныне и вовеки веков мы будем именовать улицу Осеннюю Весенней! — радостно провозгласил он.

До войны маленький Костя жил в этом районе. Двадцать второго июня сорок первого года в двенадцать часов дня, здесь, в парке, он услышал о начале

319

войны. Сразу представить, что это такое, ему было трудно, однако по серьез­ным, строгим лицам мужчин, по глазам женщин понял: случилась большая бе­да! С того воскресного дня прошел уже не один десяток лет, а Костя Надийный до сих пор видит суровые лица горожан, продолговатый, как граммофонная труба, репродуктор с раструбом, слышит голос наркома иностранных дел и гробовую тишину после окончания его выступления, которая, наверное, больше всего поразила его.

Памятные знаки детства светили ему сейчас так же ярко, как и десятки лет назад, а если подумать, то, возможно, и выразительнее. В том возрасте после про­смотра кинофильма «Чапаев» или «Мы из Кронштадта» Костя хотел стать воен­ным, попав на парад физкультурников — быть чемпионом страны, слушая выступление Лемешева, он видел себя артистом, поющим песни, которые нра­вятся людям. Рядом с ним шли его школьные товрищи. Вася Белозеров, о гибели которого во время бомбежки он узнает после возвращения из эвакуации, и Вова Бубенцов, сосед по коммунальной квартире. Его Костя несколько раз встречал после войны, но сейчас, пожалуй, оба не узнали бы друг друга. Казалось, память обжигала Надийного, у него слегка кружилась голова. Вспомнилось раннее утро первого дня войны, стрельба зениток по самолетам, которые бомбили завод, и тревожные слова матери о том, что опять начались маневры...

—Странные маневры: по самолетам стреляют боевыми снарядами, — негром­ко ответил отец и сразу же начал собираться в военкомат. Недавно старший лейте­нант Архип Кондратьевич Надийный возвратился с окружных военных сборов.

Его фотография с тремя кубиками в петлицах и сейчас бережно хранится на одной из первых страниц семейного альбома Надийных. Рядом — почтовая кар­точка с изображением Лермонтовской скалы в Кисловодске. И надпись, с дет­ства известная на память:

«Родному Константину! Пусть не страшат тебя никакие невзгоды и бури на твоем жизненном пути. Будь тверд и непоколебим, как скала! Смело шагай ши­рокой дорогой к светлым вершинам коммунизма.

Твой папа».

Далее следовали подпись и дата: 20 мая 1941 года.

— Скоро вернусь, — пообещал отец...

И сейчас еще сын ждет его, где-то в глубине памяти надеется все же увидеть отца

* * *

Шестидесятилетие Гуртового, зама по науке, отмечали всем коллективом сра­зу же после работы. Червонцев, правда, не смог прийти, оказался очень занят, но его отсутствие никак не помешало торжеству, наоборот. Были, конечно, добрые слова и прекрасные пожелания имениннику, улыбки, благодарности — их юби­ляр заслужил по праву многолетним творческим трудом, разносторонними, глу­бокими профессиональными знаниями и, пожалуй, самое важное — честностью, принципиальностью и откровенностью в отношениях со всеми.

Стиль работы Александра Михайловича Гуртового — спокойствие, логика, на­учный поиск и экономический расчет. Стиль работы Червонцева — количество

320

страниц отчета по науке, знаменитые фразы «давайте завтра», «позже», «потом». Сократ Филимонович слушал сотрудников, но не слышал их. Поэтому работать с ним было сложно — срочные задания по изменению тем и направлений науч­ных поисков и разработок отменяли накануне им же сказанное. Постоянное недоверие к результатам исследований, когда его не включали в соавторы; интри­ги. Если Александр Михайлович переживал за дело, то шеф — за свое кресло.

—В жизни много странных явлений, которые противоречат здравому смыслу,

—    заметил Константин Архипович на юбилее Ганжурову. Всего пять лет тому назад, когда Гуртовой был начальником Червонцева, они не только хорошо пони­мали, но и уважали друг друга, во всяком случае, последний неоднократно подчер­кивал это. Впрочем, странным подобное явление кажется на первый взгляд.

—Что ж это вы так плохо воспитали своего бывшего сотрудника, Александр Михайлович? — спросил недавно Надийный.

Гуртовой помолчал, затем наморщил лоб, словно собирая неприятные мысли для ответа на давно уже известный ему, но все равно трудный вопрос.

— Никогда не думал, а тем, кто предупреждал, не верил, Константин Архипо­вич, что он окажется настолько непорядочным человеком. Сколько я его учил, по­могал, поддерживал, а сколько раз защищал, брал его ошибки на себя. Червонцев не уважает тех, кто имеет свое мнение, кто вровень с ним, а уж если выше его... У эгоистов и самолюбов не бывает друзей. Наш шеф, — Александр Михайлович на секунду умолк, — самый умный, самый красивый, порою ему кажется, что он и самый молодой, поэтому так ревностно относится к мнению о себе женщин. Все это вредит делу. А ведь нарцисс — многолетнее растение.

Накануне дня рождения шефа Бабич обходил всех, собирая деньги на подарок (естественно, никто не отказывался). Затем, в окружении двух-трех себе подоб­ных, поздравлял Червонцева, вручал ему цветы и сувенир.

«Шеф никогда, даже по домофону, не поздравляет подчиненных, не говоря уж о материальных (пусть символичных) расходах, — думал Константин Архипович.

—   Правда,, нас много, а он — один. И все равно, что-то здесь не так. Этично ли под­чиненным собирать деньги на подарок, славословить начальника? В чем проявля­ется мудрость, скромность руководителя? Кому, кроме Бабича и ему подобных, нужны эти поборы, фальшь «праздничных» речей, жидких аплодисментов и вымученных улыбок? Все, в том числе и Червонцев, хорошо понимают истин­ную цену таких «мероприятий». Искренне, от души с днем рождения поздравля­ют лишь родственники, друзья, просто порядочные люди. Но не подчиненные, за­висимые от именинника. Каждый юбилей — повод для раздумий».

«Какая обида: а личная жизнь у Гуртового так и не сложилась. Тяжело в его возрасте без семьи, детей. А сложилась ли она, эта жизнь личная, у тебя, дорогой товарищ Надийный? — вдруг обожгла его мысль. — И не одинок ли ты, имея же­ну, сына, дочь?»

В преподнесенном имениннику адресе его поздравляли с первым шестидеся­тилетием, уверяли, что это всего лишь второе тридцатилетие, желали бодрой встречи третьего двадцатипятилетия. Но это все слова,, слова... Вот прожил ты жизнь, а поняли ли тебя до конца? И как быть, если отца не понял родной сын? Мало того, что не понял. Предал! Сын предал отца! Это, пожалуй, очень грустно.

321

Для тихой грусти человека всегда открыта чуткая душа его. Печаль — не по­друга и не враг, а чувства боли и скорби, оборотная сторона памяти, укор прожи­тому. Память — родная сестра грусти. Вот и приходят они на смену радости и ве­селью, часто — после болезненных размышлений.

Письменное приветствие юбиляру породило у Надийного неожиданное срав­нение его с некрологом, он нашел что-то общее у них. Мысли-смутьяны приходят к нам неожиданно, как правило, не вовремя и не к месту. За последний десяток лет смысл слов «день рождения», «юбилей» в его понимании сильно изменился. Сколько теперь виделось Надийному по-новому! И не только замечалось, но и слышалось, чувствовалось, ощущалось. Многое в жизни имеет свои краски и запахи, совершенно новые, особенные, которых в молодости мы не замечали: сочный запах земли, неуловимый — металла, волнующий — детства, запахи воды и хлеба, краски утреннего и вечернего дня. Все чаще и чаще эти запахи казались ему душой явления или предмета, характеризовали, цветами радуги расцвечива­ли его. В такие минуты ему хотелось остаться одному. Вспоминая прожитое, спокойно, не спеша подумать о будущем. Память возвращала его в беспокой­ное прошлое, а мысль упорно стремилась в то неизвестное будущее, которое предстояло прожить, затем спешила дальше, в бесконечность, пыталась пред­ставить время, что наступит после его ухода в мир иной. Надийному виделась поздняя осень, переходящая в лютую зиму, земля, вся покрытая снегом... «Какой будет жизнь после меня?» И — криком души — первый вопрос: как дети, Людмила и Всеволод? Как внук?

И лишь когда объявили танцы, Надийный стряхнул с себя «горестные размышления юбилейного происхождения».

Дамский вальс он танцевал с Маргаритой Даниловной. Танцевал плавно, легко, представляя в эти минуты прожитые годы танцем длиною в жизнь.

—  Вы как царицу держите меня, — прошептала ему на ухо Маргарита Даниловна.

Второй, третий и последующие танцы Надийный танцевал с Лебедевой.

—В следующий раз пригласите кого-нибудь другого, Новикову, например, — сказала она с лукавой улыбкой. — Неудобно все время танцевать со мной, нас могут не так понять.

—Всегда считал постоянство во взглядах положительным признаком. Оказывается, и здесь я не прав.

—Да правы вы, правы, Константин Архипович. Вот только интересно мне, что сказала бы ваша жена, увидев наш танец?

Надийному вообще не хотелось разговаривать на эту тему, тем более сейчас. Он танцевал с женщиной, которая нравилась ему, вокруг были знакомые лица, улыбки, музыка. Однако он заставил себя сделать серьезное лицо, на секун­ду задумался и ответил таинственным полушепотом:

—  «Вперед и выше, муженек!»

—А если серьезно? — настаивала дама.

И вновь задумался ученый секретарь.

—  «Пляши, старина,, пока пляшется».

322

Несколько секунд они оба молчали, каждый думая о чем-то своем. Затем Ле­бедева пристальным взглядом посмотрела ему в глаза и, как послышалось Константину Архиповичу, с тревогой в голосе повторила вопрос.

На это раз он действительно задумался. Улыбка медленно, нехотя покинула его лицо.

—Если серьезно, Риточка, — спокойно, совершенно другим голосом, словно против воли уходя из танцевального зала и возвращаясь в жизнь, ответил он, — то моя жена, думаю, сказала бы то же самое, что и твой муж.

Следующие два танца Надийный провел с Верой Тимофеевной. За это время к Лебедевой подходил Бабич и еще кто-то, она благодарила и отвечала, что устала, хочет отдохнуть.

—Докладываю, Маргарита Даниловна, о выполнении вашего директивного указания, — улыбнулся Константин Архипович, вновь приглашая ее.

—  А я уж, откровенно говоря, испугалась своего же совета, решила,, что вы, по­стоянный человек, так легко забыли меня, — ответила она с тихим упреком и положила правую руку ему на плечо.

Надийный внимательно посмотрел ей в глаза, словно желая перепроверить себя, удостовериться в том, что правильно понял ее.

—  Вера Тимофеевна ведь моложе меня.

—  Ты говоришь это серьезно, Рита?

Ответа не последовало.

К середине танца музыка зазвучала по-особенному радостно, искристо, в ней стали преобладать народные мелодии.

«Хоть пляши вприсядку», — полушутя-полусерьезно подумал Константин Архипович, чувствуя все возрастающее желание сделать это.

«И спляшу, а что в этом плохого?» — озорно решил он и неожиданно для своей да­мы пустился в пляску, разводя в такт музыке руки в стороны. Конечно, это не был ге­роический гопак славного войска запорожского с его виртуозными танцевальными движениями, импровизациями и па типа «растяжка в воздухе», однако присядка с растяжкой на полу — обязательный элемент гопака — безусловно, наличествовала

Надийный не сразу догадался, отчего парни и девчата (наверное, студенты), си­дящие за соседним столом, вдруг встали, весело глядя в их сторону, и что-то ожив­ленно поясняя. Едва умолк оркестр, раздались громкие аплодисменты и крики «Браво!» Стоя, молодежь аплодировала танцору. На секунду он растерялся, затем стал аплодировать Маргарите Даниловне.

—  Вы и здесь, Константин Архипович, пользуетесь успехом, — с мягкой улыб­кой промолвила она и взяла его под руку

Он не успел поздравить ее с переизбранием на должность председателя проф­бюро. Собирался это сделать сразу после собрания, но когда увидел трех человек, идущих к Маргарите Даниловне, да еще Белова, со слащавой улыбкой стоящего рядом с ней, счел неудобным «занимать очередь».

—Для вас я вчера вроде бы и не существовала,, — на следующий день упрекну­ла она его.

—  Первым с избранием спешит поздравить тот, кто проголосовал против, — ответил Константин Архипович.

323

—   Возможно, — согласилась Лебедева и тихо, словно в раздумьи, добавила: — Какое-то странное совпадение, четверо поздравили меня и столько же вы­черкнули из бюллетеней.

—  Первым, если не ошибаюсь, Рита, жал тебе руку Белов?

—  Да.

—   Мне думается, именно он и вычеркнул Лебедеву первым, поэтому, уви­дев его рядом с тобой, я и не захотел подходить. Так что не обижайся, пожа­луйста. Считай, Надийный поздравил тебя в душе, на расстоянии. Лирики ут­верждают: душевные рукопожатия чище и надежнее земных.

Маргарита Даниловна улыбнулась.

—  Спасибо.

—  А поздравления, подобно вчерашним, фальшивы, точнее говоря — лжи­вы. Ложь, хитрая и коварная, аплодирует первой. Громко и обязательно доль­ше всех. На перспективу. Чтобы услышали, заметили и запомнили. Между прочим, я давно хотел тебе сказать о вопиющем нарушении демократии во взаимоотношениях между нами.

—  В чем это выражается? — недоуменно спросила она.

—  Я говорю тебе «ты», а в ответ слышу официально-холодное «вы». Не об­ращайтесь ко мне, как к двоим — я и так разрываюсь на части в этой жизни.

—   Что вы, Константин Архипович! — сразу же раздался энергичный про­тест. — Я не согласна, ни в коем случае! А то еще привыкну и скажу вам «ты» на работе. Нет, нет.

На следующий день, сразу после обеда, по заданию Червонцева ученый се­кретарь позвонил ей в отдел. Лебедева сняла трубку. Она сказала «Я слушаю» так, что было понятно: заканчивается обед.

—  Кого вы там жуете, Маргарита Даниловна?

—  Вас.

Никак не ожидая услышать подобное, он на секунду растерялся.

—  Что же вы не отвечаете, алло, Константин Архипович?

—   Наслаждаюсь мелодичным хрустом собственных костей, — все же на­шелся что ответить Надийный. — Я погибну под поездом дачным, улыбаясь тебе из-под колес, — продолжил он, словно наверстывая вынужденное мол­чание.

В ответ послышался искристый смех.

* * *

С удивлением Надийный стал замечать, что в последнее время на собра­ниях Маргарита Даниловна всегда садится за спиной Червонцева. Странным показалось ему и то, что теперь рядом с ней обязательно находилась Елене Егоровна, известная «обожательница» директора.

Поначалу он считал, что это случайность, просто совпадение, на которое вообще не следует обращать внимания. Подумаешь, проблема, кто где, или кто за кем будет сидеть. Однако подобные случайности замечались чаще и ча­ще.

324

Несколько раз он говорил Лебедевой о своем желании навестить «товари­ща», пройтись, поговорить с ней. Но теперь, услышав слово «товарищ», она не улыбалась в ответ, а отвечала сдержанно, с каким-то непонятным холод­ком: мне некогда, я занята, поехать к «товарищу» в ближайшее время не мо­гу — вот уже вторую неделю собираюсь к портнихе. Подобные ответы вызы­вали недоумение, сложное чувство то ли обиды, то ли оскорбленной гордос­ти, и, безусловно, сожаления: откровенно говоря, поездки к «товарищу» нравились ему.

В голосе Лебедевой стали пробиваться нотки сначала придирчивости, за­тем — жестокости и даже грубости. В разговорах с некоторыми сотрудника­ми, в том числе и старшими по возрасту, она почему-то перешла на «ты», хо­тя они по-прежнему обращались к ней на «вы».

«Все это производит нехорошее впечатление, Рита», — дважды предуп­реждал ее Константин Архипович, однако его слова не пошли впрок.

«Местком», «горком профсоюза», «профсоюзное собрание» и «протокол», «я сделаю», «я решила», «будет так, как я сказала» — все чаще звучало в устах вновь избранного председателя профбюро. Многие отмечали ее несговорчи­вость: ранее за ней всего этого не замечалось.

Надийному вначале было неприятно, больно слышать плохие отзывы о Маргарите Даниловне в коллективе, он считал, люди просто ошибаются. Со временем, правда, убедился, что сотрудники правы, а ошибался он, Констан­тин Архипович Надийный.

«Как быстро стала копировать Червонцева», — с тревогой и горечью отме­чал Константин Архипович. Впрочем, это видел не он один. Постепенно и как-то незаметно для Надийного Лебедева вошла в состав «руководства ин­ститута», шеф стал обращаться к ней подчеркнуто внимательно, даже вежли­во, называть не Маргарита, а Рита Даниловна, что сразу же было отмечено всеми сотрудникам института. Все чаще и чаще ее фамилия появлялась в при­казах о поощрении.

—   Рита, после отчетно-выборного собрания ты очень изменилась, — ска­зал он ей недавно при встрече.

—  Это вам показалось.

«Словно автоответ на телетайпе, — невольно подумал он. — В конце кон­цов, коль такие отношения удовлетворяют ее, — решил Надийный, — значит так и будет».

Он почти не удивился, когда Лебедева сказала, что не знает, когда сможет поехать к «товарищу», а затем, после паузы, добавила, что вообще сомневает­ся в целесообразности таких поездок.

—  Извини, пожалуйста, Рита, но мой «товарищ» не поймет такого ответа.

Лебедева промолчала.

—   Конечно, Рита, тебе виднее, — внешне спокойно продолжал Надийный. — Мы ведь взрослые люди: я за встречи с «товарищем», ты — против. Значит, большинством голосов принимается твое предложение.

Она улыбнулась загадочной, светлой улыбкой недавнего прошлого и даже намеревалась что-то сказать, но в это время к ним подошел сотрудник и раз-

325

говор, естественно, перешел на другую тему.

Не понимая причин ухудшения отношений с Маргаритой Даниловной, он по-прежнему искал встречи с ней. Все чаще и чаще у него возникало желание позвонить ей по внутреннему телефону, назвать Риточкой и спросить:

—   Скажи, пожалуйста, когда ты едешь домой? Поедем вместе. Или позво­ни мне, я сегодня (завтра, послезавтра, когда скажешь) поеду к «товарищу». Жду твоего звонка!

Но, увы! В ответ на искреннее и радостное «Доброе утро, Маргарита Да­ниловна!» или «Добрый день, Маргарита Даниловна!» пришло стандартное, сухое «Здравствуйте».

Она безразличным взглядом скользила по его лицу и проходила мимо. По­ражали ее глаза: незнакомые, поблекшие, холодные, словно глухое предзимье. Таких глаз раньше у нее никогда не было. Лицо ее при встречах принимало официальный вид, говорящий о том, что ей некогда, она перегружена, обре­менена какими-то особой важности заданиями и поручениями. Это было со­вершенно новое, неизвестное ранее Надийному лицо с каким-то чужим, ко­лючим взглядом.

Возвращение вещей Всеволода и Надежды на частную, оплаченную роди­телями за полгода вперед, квартиру, заняло полтора часа. Ровно на столько опоздал на работу ученый секретарь. Правда, он позвонил Игорю Васильеви­чу, предупредил, что задерживается ввиду непредвиденных обстоятельств. В то же утро Маргарита Даниловна проверила выход сотрудников на работу. Вначале она просто зашла к Надийному за каким-то документом, кажется, за мероприятиями по улучшению связей с областными и районными отделами народного образования, но, не застав его на рабочем месте, решила провести проверку. Из двух этажей, на которых располагался институт, проверялся только этаж, где работал Константин Архипович.

Лебедева дважды спрашивала у сотрудников, почему отсутствует ученый секретарь, и оба раза слышала в ответ: он звонил и предупредил, что задержи­вается по семейным обстоятельствам.

Когда Надийный пришел на работу, ему передали, что Лебедева требует написать объяснительную о причинах опоздания.

—  Червонцев и его заместитель в командировке. На чье имя писать? — спросил он.

—  На имя Маргариты Даниловны, — сказала Новикова, член профкома.

—   Но я пока не ее подчиненный! Послезавтра Червонцев вернется и я все объясню ему.

Через час Лебедева вторично послала Новикову к Надийному за объясне­нием и он вновь ответил ей, что если директор прикажет, объяснительная на его имя будет подана. Константин Архипович не знал о том, что на время сво­его отсутствия исполняющим его обязанности Червонцев назначил заведую­щую отделом Лебедеву.

Когда Маргарита Даниловна решительно вошла в кабинет ученого секре­таря, он был один.

—  Вы сегодня опоздали на работу, — не поздоровавшись, возбужденно

326

сказала она. — У вас полтора часа прогула.

—Здравствуй, Рита.

—  Здравствуйте.

—   Рита, тебе же объяснили, что я опоздал на работу по семейным обстоя­тельствам.

—   Но вы не спросили разрешения на отсутствие, не записали об этом в журнале учета и, кроме того, несвоевременно сообщили на рабочее место о своем опоздании.

—   Рита, вчера я еще сам не знал о том, что сегодня утром придется возвра­щать вещи сына на частную квартиру, поэтому и не отметился в журнале.

—  Надо было ровно в девять утра позвонить на работу, — настаивала Ле­бедева. — В отделе не знали, где вы находитесь и когда придете.

—   Поблизости от «гостинки» был всего лишь один таксофон, да и тот ока­зался без телефонной трубки.

—  Я дважды специально приходила на ваше рабочее место и никто в ка­бинете не знал причину отсутствия ученого секретаря.

—   Рита, пока мы одни, давай говорить откровенно. В чем дело? Кому ну­жен этот маскарад и зачем ты его затеяла?! Я не могу понять твоего отноше­ния ко мне в последнее время.

—  Отношение нормальное, такое, как и к другим.

—   У нас они были значительно лучше, но если ты считаешь их нормальны­ми, пусть будет по-твоему!

—  Я говорю сейчас не об отношениях, а о вашем прогуле, — настойчиво продолжала председатель профбюро. — Какая я есть, такой и воспринимай­те меня, а иначе я не могу.

—   Всем хорошо известно, что я часто работаю по субботам, прихожу каж­дое утро раньше, вот и позавчера, в субботу, работал до пяти часов.

—  Меня это не интересует! — резко оборвала его она.

Ее ответы, сам тон разговора не только удивили, но и оскорбили Констан­тина Архиповича. Он внимательно посмотрел на Лебедеву. «Видимо, она дей­ствительно считает себя «первой дамой института», — вспомнил прозвище, которым наградили ее сотрудницы.

—   Когда вас хвалишь, вы довольны, а чуть покритикуешь — это вам не нравится, — холодно продолжала Маргарита Даниловна.

—   Рита, еще раз повторяю, я опоздал по семейным обстоятельствам, — сдерживая себя, ответил Надийный. — Ты же хорошо знаешь, дома у нас большие неприятности со Всеволодом. Он же недавно приходил жаловаться на меня тебе и Червонцеву.

—  Это к делу не относится. Подчеркиваю, вы опоздали.

«Что за чушь? — пронеслось у него в голове. — Неужели она не понимает, о чем говорит? Почему так упорно настаивает на моем «опоздании», нако­нец, почему отказывается понять меня? Во всяком случае, я-то ее не пони­маю, это точно! Зачем она провоцирует скандал, чего хочет добиться им?»

Константин Архипович еще раз посмотрел на Лебедеву. Словно подмени­ли, думал он. А возможно, впервые увидел настоящую, ту, о которой неодно-

327

кратно слышал от коллег, но не мог (вернее, не хотел!) поверить. Сейчас на ее лице можно было прочесть упрямство, жестокость, холод, безразличие и еще что-то, но только не желание понять собеседника. Даже просто собеседника, а не Константина Архиповича. Это совершенно не Риточка, не Рита и не Маргарита Даниловна, решил он, а какая-то абсолютно незнакомая, озлоб­ленная на весь мир женщина!

—  Рита, ты не веришь мне?

—  Я не знаю, где и с кем вы были эти полтора часа, поэтому и не могу по­верить вам.

Наступила какая-то странная, неловкая пауза. Во всяком случае, именно такою она показалась ему. Он долго смотрел на Лебедеву, вновь и вновь пы­таясь прочесть на ее лице ответ на свой вопрос: почему все же она не пони­мает, упорно не хочет понять положение, в котором он оказался.

—   Рита, — сказал Надийный и взял ее за руку. — В чем дело? Договаривай, пожалуйста, до конца.

—   Не прикасайтесь ко мне! — холодно произнесла она. — И не говорите мне «ты».

—  Хорошо, Маргарита Даниловна, — сдерживая возмущение, сказал он, — я напишу объяснительную записку! На чье имя писать-то ее?!

—  На мое!

—   На ваше?! — не скрывая удивления, переспросил он. — Убиться с тум­бочки, как говорит моя Людмила. Совсем недавно вы были заведующей отде­лом, а как теперь прикажете именовать вашу высокую должность?

—   Я сейчас спешу в министерство, к Андрею Митрофановичу, заместите­лю министра. Первому заместителю министра, — поправила она сама себя. — Вот когда вернусь, скажу, чьи обязанности я сейчас временно исполняю.

* * *

По возвращении Червонцева из командировки, Константин Архипович рассказал ему о поведении Всеволода и его жены, их нежелании жить на ча­стной квартире, отказе от кооператива (опять-таки, за счет родителей!) и ка­тегорическом требовании немедленно разменять квартиру. Объяснил причи­ну опоздания на работу, вспомнил и о неприятном разговоре с Лебедевой.

—  У вас взрослые дети, Сократ Филимонович, — глядя в глаза шефу, про­должал Надийный, — и я желаю вам только одного: чтобы подобная беда ми­новала двери вашей квартиры.

—  Что вы, что вы, Константин Архипович! Поверьте мне, я вас хорошо по­нимаю и сочувствую.

—   Надо ли мне писать объяснительную записку? Сам факт ее написания неприятен для меня, — последовало откровенное признание. — В подобной ситуации в записке мне видится и недоверие, и недоброжелательность, даже неуважение ко мне.

Директор изобразил на лице отрицание услышанного, словно давая по­нять, что вся история с Лебедевой не стоит и выеденного яйца.

328

—Ну, о чем вы говорите, Константин Архипович! Впрочем, на всякий слу­чай напишите объяснение на мое имя. Это, конечно, формально, просто так. Вы ведь сами понимаете. В общем-то это для порядка, только и всего.

— Хорошо, Сократ Филимонович, я сделаю это.

К сказанному в беседе с директором в объяснительной записке Надийный добавил, что время вынужденного отсутствия уже отработал.

«Приказ об итогах работы института за июль месяц».

Константин Архипович быстро пробежал глазами машинописный текст на стандартном листе бумаги в центре доски объявлений. В его первой части сообщалось о премировании трех сотрудников института «за выполнение за­даний сверх функциональных обязанностей». Второй раздел приказа гласил: «Уменьшить размер премии на пятнадцать процентов тов. Н.Н.Ананьеву». За что наказали сотрудника отдела Лебедевой, Константин Архипович не ус­пел прочитать, потому что невольно выхватил глазами третий, последний раз­дел приказа: «Уменьшить размер премии на десять процентов К.А. Надийно- му, ученому секретарю института — за опоздание на работу».

* * *

О том, что Всеволод приходил на прием к нему, директор рассказал Кон­стантину Архиповичу в присутствии Маргариты Даниловны.

—Всеволод во что бы то ни стало хочет разменять нашу квартиру, — ста­раясь не волноваться, ответил Надийный.

—  Я так и понял его. Видимо, сын остался недоволен мною, но я откровен­но сказал ему, что категорически осуждаю его действия.

—  Тем не менее, если Всеволод подаст письменное заявление и в профсо­юзную организацию, мы будем разбирать вас, Константин Архипович, — вступила в разговор Лебедева.

—  Это ваше дело, хотя я уверен, не его надо защищать от родителя, а на­оборот...

—  Ну, это как сказать, — не согласилась Маргарита Даниловна.

—   Всеволод пришел на прием к вам, Сократ Филимонович, вскоре после того, как я отвез их вещи на частную квартиру. На то, чтобы найти машину, погрузить, доехать и завезти вещи, затем вернуться на работу, потребовалось полтора часа. За это вы и опозорили меня в приказе на весь институт, — с не­скрываемой обидой продолжил ученый секретарь. — Пусть это останется на вашей совести. А пятерку, которую вы удержали с меня, — Надийный сделал паузу, задержал взгляд на Лебедевой, затем перевел его на директора, — я от­дал бы вам и так, без приказа.

Червонцев ничего не сказал.

—  Мы поступили правильно, — нарушила молчание председатель проф­бюро.

—   Надеюсь, Маргарита Даниловна, вы проинформировали Всеволода о том, что я по вашей милости наказан?

329

Она покраснела, а директор едва заметно улыбнулся.

—Разрешите мне уйти, Сократ Филимонович, — спросил Надийный, вставая из-за приставного столика. — Сегодня надо дать вам на подпись ин­формацию об участии в республиканских педагогических чтениях.

Лебедева внимательно посмотрела на ученого секретаря, словно вспоми­ная что-то.

Разговор в кабинете Червонцева, естественно, не способствовал улучше­нию отношений между ними.

Что же произошло за последнее время с Маргаритой Даниловной, почему она так резко выступила против него, и вообще, зачем все это понадобилось ей? Конечно, она обиделась на него, но за что? — недоумевал Константин Ар­хипович. Эти вопросы он много раз задавал себе и никак не находил на них ответа.

«Может, я в чем-то не понял ее? Возможно, оскорбил! Так нет, получается наоборот».

А ларчик просто открывался: на три дня Лебедеву назначили временно ис­полняющей обязанности Червонцева, а ученый секретарь даже не знал об этом, пусть и временном, но взлете. Вот она и обиделась, а обидевшись, «упо­требила власть».

«Пожалуй, это единственно возможная причина, зато какая большая», — усмехнулся он. Разве их отношения определялись должностью? Какое она, должность, имела значение вообще? Надо воздать необходимое опыту, слу­жебной дипломатии и гибкости шефа: в данной ситуации первым претенден­том на его замещение, после зама, был ученый секретарь. Инструкция, прав­да, этого не оговаривала, но логика, практика, жизнь диктовали. Конечно, можно было найти и другую кандидатуру. Червонцев так и сделал. Если он и не был знаком с законом Паркинсона о сталкивании лбами подчиненных, то интуитивно чувствовал, понимал необходимость применения его на практи­ке. Только через несколько дней после недоброй памяти разговора с Марга­ритой Даниловной, когда она спешила на прием к Андрею Митрофановичу, ученый секретарь узнал, что на планерке, в его отсутствие (и надобно ж беде случиться!), шеф объявил о своем решении.

«Ну и пусть замещает на здоровье! — продолжал рассуждать Надийный. — Я-то здесь при чем? Пусть замещает, даже временно исполняет обязанно­сти, я ведь не против, да меня никто и не спрашивал бы. Моя неосведомлен­ность об этом событии века и возмутила Лебедеву», — наконец-то понял Константин Архипович.

«Сработали уязвленное самолюбие, обида, — более спокойно заключил он. И от того, что наконец-то был найден ответ на мучивший его вопрос, ему стало легче. — Так бы и сказали, гражданка Лебедева, а то накрутили черт-те что. Даже стыдно за вас».

Как-то Надийному потребовалось зайти в отдел Лебедевой.

— Вас можно поздравить, Константин Архипович? — с приятной улыбкой обратилась к нему Маргарита Даниловна. Она говорила громко, явно желая, чтобы все в комнате услышали ее. За последнее время ее авторитет упал, мно-

330

гие сотрудники не одобряли наказания Надийного. Даже Новикова, личные отношения с которой давно уже не сложились у Константина Архиповича, и та сочувствовала ему.

—Если бы мой Богдан поступил так, как Всеволод, я перестала бы считать его своим сыном, — сказала Мария Яковлевна. — Я никогда не смогла бы простить ему такой низости.

«Странно, — удивился Надийный. — В моей жизни Маргарита Данилов­на и Мария Яковлевна никогда не были и по многим причинам не могли сто­ять рядом. Среди тех, кто мог не понять меня, прежде всего надо было искать Новикову, но отнюдь не Лебедеву! Да, товарищ Надийный, слабоватым ты оказался психологом женской души, — подумал он, а через минуту тихо до­бавил: — Да и мужской тоже».

—  С чем поздравить, Маргарита Даниловна?

Надийный хотел сказать, что одно из ее поздравлений — приказ по инсти­туту — он уже прочитал.

—  Говорят, вы стали дедушкой? Поздравляю с внуком.

—  Извините, но я не могу принять вашего поздравления.

Все в комнате переглянулись.

На прошлой неделе Лебедева вновь обратилась к ученому секретарю, яв­но стараясь вовлечь его в беседу. Разговор в ее отделе зашел о воспитании де­тей, о том, что с девочкой дома меньше хлопот, чем с мальчиком.

—  Как вы считаете, Константин Архипович, правильно я говорю?

—  Моя некомпетентность в воспитании детей вам хорошо известна, — су­хо ответил он ей. — Здесь я нуль, абсолютный нуль.

Лебедева покраснела и ничего не сказала.

—   Вы понимаете, какой Надийный тяжелый человек, если родной сын по­жаловался на него? — на следующий день доказывала она Червонцеву свою правоту.

Приказ о наказании ученого секретаря, как и положено, висел на доске объявлений тря дня, после чего был снят и подшит в дело приказов. А жизнь шла своим чередом. Человеческая жизнь на своем долгом и трудном, часто — противоречивом веку видела много, ох как много разных приказов. О поощ­рении и наказании, частичной замене и отмене приказов, приказы «О прика­зе...», о том, что впредь считать предыдущий приказ утратившим силу, об изъ­ятии и запрещении пользоваться ранее изданным приказом...

«Бывают какие-то странные совпадения жизни, — подумал Надийный, — когда к одной трудности или неприятности, словно сговорившись, сразу же слетаются другие. Человеку не надо ни одной из них, а здесь — целый букет! Каждая неприятность спешит своей окольной дорогой, располагает глухим временем и своей малой скоростью! Иногда, правда, плохое, пережитое се­годня, помогает появлению лучшего завтра: не было бы счастья, да несчастье помогло, говорят в народе. А напиши об этом, скажут, специально придумал, сгустил краски. Наоборот, именно с подобными жизненными противоречи­ями мы и всречаемся сплошь и рядом!»

331

Маргарита Даниловна по-прежнему стремилась показать, что никаких ос­ложнений между ними не было, она совсем не против возродить дух товари­щества, искала примирения, и Константин Архипович видел это. Впрочем, видел, наверное, не он один. Отношение же Надийного к ней резко измени­лось: при встречах он, конечно, здоровался, однако сам в разговор не вступал, не поддерживал его, на ее вопросы отвечал односложно. В отдел к ней старал­ся вообще не заходить.

Внутренний спор с несправедливостью может продолжаться годами: все это время человек помнит унизительную обиду, нанесенную ему, пережива­ет, словно это свершилось вчера, мысленно вновь и вновь доказывая свою правоту.

Как-то утром, увидев Лебедеву возле работы, чуть впереди себя, Надий- ный понял, что встретится с ней у входа, и ускорил шаг, чтобы обойти ее сто­роной. В повседневной утренней сутолоке и спешке при желании можно бы­ло подумать, что он не заметил ее.

— Некоторые члены профсоюза стараются не здороваться со мной, делая вид, что не замечают, — с обидой сказала она на очередной планерке.

Сегодня Константин Архипович встретился с ней в кабинете Червонцева: она уходила в отпуск и зашла попрощаться с ним. Директор говорил по теле­фону. Ожидая, когда закончится разговор, Лебедева подсела к приставному столику, напротив Надийного, и о чем-то, словно между ними ничего не про­изошло, спросила. Константин Архипович посмотрел ей в глаза с немым уко­ром, затем, словно приняв условия древней игры, в которой все хорошо начи­нается и все хорошо оканчивается, ответил ей. Она еще спросила о чем-то, и снова последовал такой же ответ. Затем оба помолчали немного. Внешне все выглядело спокойно, естественно, в действительности же между ними про­изошел совершенно неожиданный для обоих, необыкновенный разговор. Диалог глазами, чувствами, без единого слова и жеста, разговор, понятный только им двоим: ни один мускул не дрогнул на лице, не выдал напряженно­го состояния каждого. Константин Архипович долгим, пристальным взгля­дом посмотрел ей в глаза, словно спрашивая: «Рита, Рита, что ж тебя застави­ло поступить так? На твоем месте я просто не смог бы сделать подобного. А сейчас стараешься убедить меня в том, что между нами ничего не произо­шло».

Лебедева закрыла глаза, словно не желая вспоминать хорошее, что было между ними, вместе с тем ясно понимая, что не сможет сделать этого.

«Почему вы избегаете меня, Константин Архипович?», — подняв голову, она попыталась улыбнуться глазами. Неожиданно он увидел в них признание собственной вины.

«После твоего поступка, Рита, мне больно видеть тебя, стыдно за тебя».

«А что, если я не могла поступить иначе?»

«Ты, конечно, поступила правильно, очень правильно. Молодец! Спасибо. Видишь, и шеф на удивление часто стал отмечать положительную работу тво­его отдела. Это хорошо. Примите, пожалуйста, мои поздравления, уважаемая Маргарита Даниловна».

332

«Вы не умеете прощать».

«Такого простить нельзя. Впрочем, считайте, что вы поступили правильно, Маргарита Даниловна. И не мучайте себя, пожалуйста. Так будет легче, прак­тичнее. Да и не вы одна, к сожалению, поступаете подобным образом: как го­ворит знакомый пожарный, пожар идет по плану...»

Лебедева вздохнула и отвела глаза.

Пройдет время, улягутся обиды и Надийный, возможно, вновь, против своей воли, будет восхищаться ею, в чем-то стараться помочь, готов будет от­кликнуться на ее взгляд или слово, по-прежнему надеяться на случайную встречу с ней... Для чего? Даже самому себе Константин Архипович не смо­жет ответить. К сожалению, жизнь не отвечает сразу на все вопросы. А мо­жет, просто не хочет, не желает, предоставляет это сделать нам. Люди созда­ют многие проблемы, пусть сами и решают их.

Хотя Надийный осуждал Лебедеву, старался не видеть ее, при неожидан­ных встречах ограничивался коротким «Зравствуйте» и сразу же проходил мимо, все равно он понимал, чувствовал, что она по-прежнему нравится ему, незримо притягивает к себе... В душе Константин Архипович внешний вос­ставал против Константина Архиповича внутреннего, обвинял его в раздвое­нии чувств и мыслей, в бесхребетности, во всех смертных грехах, спорил, до­казывал и, конечно же, побеждал. Однако именно в минуты моральной побе­ды над своим упорно заблуждающимся противником он понимал особенно ясно, что при всей справедливости обвинения (в какой уже раз мысленно предъявляемых Маргарите Даниловне!), при всем том, что он был разочаро­ван ею, — эта была уже не та Лебедева! — она все равно по-прежнему, а мо­жет, еще сильнее нравилась ему.

Неоднократно в конце рабочего дня ученый секретарь встречался с ней в вестибюле и всякий раз ей казалось, что он сейчас спросит: «Вы сегодня не едете к своему «товарищу»? Однако он безразлично скользил взглядом по ее лицу и уходил. Конечно же, это безразличие было чисто внешним.

—   Любопытно, Константин Архипович, если бы сейчас Маргарита Дани­ловна спросила о «товарище», что ответил бы ты ей? — как всегда, неожидан­но спросило у него второе мнение. — Только чур! — откровенно.

—   Если откровенно, дорогой мой постоянный душевный ревизор, то не знаю.

—  А еще конкретнее?

—  Сказал бы, что еду...

Как-то в командировке, подъезжая к обыкновенному, с традиционными садами и цветами у дороги селу, Константин Архипович увидел табличку — и вначале даже глазам не поверил: село именовалось Рита! Да, да, Рита!

«Странно, она и здесь преследует меня... Сколько можно, пора бы уже и оставить в покое!»

—  Рита! — кричало название села. — Рита, Рита Рита...

Он не мог отвести глаз от продолговатой эмалированной таблички, кото­рую наискось, из правого верхнего угла в нижний левый, перечеркивала крас-

333

ная полоса.

«Зачем черта, да еще красная, на твоем имени, Рита? Что это? Сигнал опасности? Запрета? Или это просто обозначает, что ты навсегда вычеркнута из моей жизни? Рита, Риточка, Маргарита Даниловна! Извини, черт бы тебя побрал, но ты слышишь меня или нет?! Хотя бы сейчас, когда все, начиная от названия села, трассы, густо обсаженной рябиной, и кончая назойливым осенним дождем, — здесь все, все говорит, кричит о тебе! Ты чувствуешь, ка­кие тяжелые и жгучие, словно слезы, капли этого дождя, какие мрачные и хо­лодные тучи? Это все потому, что мы не вместе... »

«А что, если вам все это кажется, дорогой Константин Архипович? Что, ес­ли вы просто придумали свои чувства?» — подумал он и не смог ответить на свой же вопрос.

На выезде из села он поднял голову и увидел чистые домики, удивительно похорошевшие под скупыми лучами солнца, наконец-то выглянувшего из-за туч, нарядные рябины, сверкающие серебряными дождевыми каплями на ветках, и металлическую табличку с надписью: «Рита», но уже без красной полосы.

Следующее село называлось Слышанка.

«Услышь меня, хорошая, услышь меня, красивая...», — грустно улыбнулся Надийный. — Наверное, я начинаю сходить с ума. Все, абсолютно все напо­минает здесь о ней... »

Одно из последних сел на маршруте автобуса называлось Баламутовка.

«Вполне возможно, кто-то из моих предков был родом из этого села, — мысленно сыронизировал он. — По крайней мере, это название очень точно передает внутреннее состояние вздорного поклонника красивых женщин... »

* * *

Днями Надийный встретился с Лебедевой в коридоре.

—  Здравствуйте, — поравнявшись с ней, сухо произнес он.

—   Здравствуйте, Константин Архипович! — ласково, словно в золотой век их отношений, ответила она.

Он невольно остановился, повернулся к ней лицом и тихо сказал:

—  Здравствуйте, Маргарита Даниловна.

И сразу же на смену вчерашнему, казалось, вечному чувству доброты и теплоты в их отношениях поспешило ощущение обиды, незаслуженного ос­корбления, душевного обмана. Впрочем, подобное состояние в последнее время было для Надийного далеко не новым. Встречая Маргариту Даниловну, он вновь и вновь невольно отмечал ее красоту, теперь, правда, холодную, не­живую. Во всяком случае, так он думал, убеждал себя. Обида, жгучее чувство оскорбления — это и многое другое, в том числе хорошее, что было между ними, сливаясь, противореча и отвергая друг друга, создавали какой-то неви­димый со стороны моральный барьер между ними. Откровенно говоря, сей­час барьер оказался невысоким, его можно было легко перешагнуть. Марга­рита Даниловна так и сделала. Несколько раз и он хотел пойти ей навстречу,

334

но не мог, что-то сдерживало его.

При встречах с ней раньше Надийный легко, не задумываясь, отвечал на ее вопросы, не менее охотно задавал их сам. Теперь же, прежде чем ответить, он думал над каждым словом, как будто ощущая вдруг их недостаток. Со сто­роны могло показаться, ему жалко расставаться с ним, потому что оно уже не вернется к нему. Раньше он говорил с ней просто, от души (поэтому и полу­чалось, наверное, лучше, складнее), теперь же — вроде вымучивал каждое слово.

—   Последнее время вы почему-то не замечаете меня, Константин Архипо­вич, — на днях сказала она ему.

Он помолчал какую-то долю секунды, обдумывая услышанное, не зная, что ответить; откровенно говоря, он просто растерялся.

—  Можно по-честному, Рита?

—  Конечно, пожалуйста, Константин Архипович. Только по-честному, как было у нас раньше.

—Я никак не могу простить тебе взыскания.

—    Какого, Константин Архипович? — с нескрываемым удивлением спро­сила она.

—  Которое в прошлом году объявили мне по твоему настоянию.

—  Но ведь прошло столько времени, я давно уж и забыла о нем!

С этим Константин Архипович не мог согласиться. Он посмотрел на собе­седницу, словно спрашивая у себя, говорить то, что есть, чем столько време­ни наполнена душа, или опять свести ответ к полушуткам, полунамекам и по­луправде?

—Извини, Рита, кому-либо другому я, наверное, простил бы, во всяком случае, постарался сделать это. Но получить удар от тебя... Мне кажется, я до сих пор чувствую боль, которая так обожгла меня.

Ему показалось, что она вздрогнула.

—   Не говорю о юридической стороне дела, — продолжил он после недол­гого молчания, — в котором ты тоже была не права. Но моральная сторона, наши добрые, светлые отношения... Я неоднократно стремился понять тебя, однако так поступить просто не смог бы, для меня до сих пор загадка, что за­ставило тебя унизить, оскорбить меня, что толкнуло на это?

Маргарита Даниловна молчала. Молчал и Константин Архипович, не же­лая на этот раз начинать разговор первым. По лицу Лебедевой было видно, она волнуется, переживает: конечно, слышать подобное ей было неприятно, вполне возможно — больно.

—   После этого глупого приказа, — тихо ответил она, — за который столь­ко раз потом ругала себя, я несколько раз обращалась к вам за советом. А вы, Константин Архипович, словно ничего и не замечали.

Лебедева говорила правду: она действительно несколько раз подходила к Надийному с очень уж простыми, даже наивными вопросами. Он хорошо понимал, что основное в них — не ответ, а повод, возможность обратиться к нему, поговорить, более того — желание восстановить отношения. Понимал, хотел простить, но не мог.

335

—  Да о том злополучном приказе, — с обидой в голосе закончила она, — никто, кроме вас, и не знал, Константин Архипович.

Его удивила несерьезность ответа. «Такое впечатление, будто она и сейчас не понимает, что сделала большую глупость».

—Зачем так говорить, Рита? Приказ, как и все его собратья, три дня висел на доске объявлений, люди читали его, выражали мне свое недоумение, воз­мущение, иные — сочувствовали, успокаивали. Но самое интересное, Рита, пожалуй, в том, что появление приказа никак не способствовало твоему авто­ритету, понимание же сотрудниками моих домашних осложнений было на­лицо.

—Я знаю, Лебедевой у нас многие недовольны. Сколько ни работай, всем не угодишь, — вздохнула она. — Одна Анна Платоновна со своим характером чего стоит, а Валерия Олеговна с ее постоянным недовольством всем и вся? Устала я от всего этого, Константин Архипович, разве мне надо больше дру­гих? Домашние перессорились со мной из-за того, что не видят меня ни ут­ром, ни вечером, а здесь тоже недовольных хоть отбавляй.

Надийному стало жаль ее. Он хорошо понимал, видел, что ей нелегко. Дей­ствительно, кроме общественной работы, требующей много времени, есть же и основная. Сознавал и неизбежную сложность отношений в каждом кол­лективе. Хорошо понимал и то, что семья всегда остается семьей.

—  Думаете, мне легко работать с Червонцевым? — последовал неожидан­ный вопрос. — Он самонадеян, любит только себя, страшно неорганизован, каждую бумажку неделями держит в одной из своих разбухших папок, мно­го говорит, обещает людям — хочет быть хорошим, а потом забывает, часто вообще не выполняет своих же обещаний, вечно опаздывает.

—   Вот и заслушайте на профбюро или собрании отчет члена профсоюза Червонцева о стиле работы.

Маргарита Даниловна с нескрываемым удивлением взглянула на ученого секретаря, как бы спрашивая у него: «Вы это серьезно, Константин Архипо­вич, или еще шутите? Мне сейчас не до смеха... »

—   Перед каждым профсоюзным собранием ты позоришь сама себя, — с болью в голосе промолвил он, — позоришь профсоюзную организацию, каж­дого из нас.

Лебедева покраснела, хотела сразу же возразить, однако усилием воли сдержала себя.

—   Пока дважды не пригласишь Сократа Филимоновича, они не соизволят появиться в зале. Это же барство, неуважение к нам! — повысил голос Кон­стантин Архипович. — А тебе приходится бегать из зала в кабинет шефа, из кабинета — в зал, на смех людям. Пойми, Рита, наконец: коллектив, а не Чер­вонцев избрал тебя председателем профбюро. Договорились о времени от­крытия собрания, повесили объявление — ровно в назначенный срок и от­крывай его! Да и уважать себя надо, Рита.

—  Сколько раз в кабинете я говорила ему об этом? — не выдержала она. — Люди недовольны его стилем работы, тем, что все откладывает «на завтра», «на позже» или «на потом», многие вопросы решает, не советуясь ни с кем, а

336

случись неприятность, он, как всегда, в стороне. Возмущаются и тем, что Чер­вонцев практически отстранил своего первого зама Гуртового от выполнения его же непосредственных обязанностей. Все видели (за исключением разве самого шефа), ощущали на себе порочный стиль его работы, понимали, от этого страдает дело, сознавали и то, что Червонцев Червонцевым и останется. Видели, возмущались в разговорах между собой и... молчали! А во всем оказы­вается виновата Лебедева, — с горечью продолжала она. — Ее одну обсужда­ют, перемывают ей косточки по углам. Думаете, я не знаю, что говорят обо мне? Утверждают, я во всем потакаю Червонцеву, — горячилась Маргарита Даниловна, — я у него карманный председатель профбюро: как он скажет, так я и делаю.

—Признаюсь, Рита, я тоже так считаю: ты не отстаиваешь интересы ни сотрудников, ни производства, во всем соглашаешься с шефом. Прав он или не прав — спешишь защищать его. На собраниях садишься всегда рядом с ним, или за его спиной. Тоже мне, «адъютант его превосходительства», резерв главного командования.

Последняя фраза особенно обидела Маргариту Даниловну, она растеря­лась, не зная, что ответить.

—Хорошо, теперь я буду садиться рядом с вами, Константин Архипович. Согласны?

—Рита, постарайся понять меня, я говорю все это не от желания обидеть тебя. Хочу верить, на этот раз все правильно поймешь. Очень хочется верить этому, — тихо повторил Надийный, — прошу тебя об этом, Рита... Люди вер­но считают, — глядя ей в лицо, твердо продолжал он, — что шеф платит тебе тем же.

—  Чем же это он платит мне, Константин Архипович, интересно узнать? Это еще одна новость для меня! — вспыхнула Маргарита Даниловна.

—   Как давно уже заметили все, Рита, кроме тебя, на планерках и собрани­ях фамилия Лебедевой упоминается лишь в положительном плане и обяза­тельно первой, совершенно исчезли даже мелкие замечания в твой адрес. Со знаком качества, — заключил Надийный, — у нас работает только твой отдел. Это печально, но факт.

Маргарита Даниловна покраснела, хотела что-то возразить, однако в по­следнюю секунду сдержалась. Молчал и Константин Архипович, полон про­тиворечивых чувств. В душе по-прежнему он переживал за нее, по-человече­ски ему было жаль Риту. Вместе с тем он хорошо понимал, что она должна знать правду.

—   Продолжайте свой обвинительный приговор, товарищ, извините, граж­данин прокурор или обвинитель, не пойму. Я ведь слушаю, не перебиваю, — тихо сказала она. — Вам легче всего обвинять, а вы постарайтесь все же по­нять, поддержать меня, Константин Архипович.

—   Мнение о себе в коллективе, Рита, ты должна знать. Впрочем, если хо­чешь, давай прекратим разговор.

—  Нет, нет, я прошу продолжить его. Что же еще говорят обо мне?

—  Извини за откровенность, Рита, говорят, что Червонцев подкупает тебя.

337

—   Меня?! — искренне возмутилась Лебедева. — С ума сойти можно! Да что я, уличная женщина, что ли? Ну уж простите, Константин Архипович, та­кого я от вас никогда не ожидала!

—   Рита, по твоей просьбе я повторяю то, что говорят многие, — последо­вал твердый ответ. — Более того, скажу: я тоже согласен с тем, что шеф дей­ствительно подкупает тебя.

Лебедева бросила гневный взгляд на него.

—Постарайтесь убедить меня в этой чудовищной клевете, — холодно ска­зала она. — До чего я дожилась: Червонцев покупает меня...

—   Не покупает, как на панели женщин, которые продают свое тело, а под­купает. А это не одно и то же. В наших условиях, Рита, подкупают, распола­гают, склоняют на свою сторону не только деньгами, но и усиленным внима­нием, незаслуженными комплиментами, тем, что не замечают недостатков, а то и без всяких на то оснований, повышают по службе.

Несогласие, обида, удивление, протест в глазах Лебедевой перемешалось с возмущением и негодованием.

—  Дважды, Рита, тебя награждали премиями в большей сумме, чем заве­дующих другими отделами, твоих коллег. — Надийный старался говорить спокойно. — Согласись с тем, что объем и качество выполненной ими рабо­ты не меньше, да и никак не хуже той, что сделал твой отдел. Особенно мно­го разговоров об этом возникало у доски объявлений, при чтении приказов о премировании, которые начинались твоей фамилией, не первой по алфавиту, зато первой по сумме. Ты же не только видела проекты приказов, но и визи­ровала их. Надо было проявить гражданское мужество и отказаться от весь­ма сомнительной разницы в десяток рублей, не выделяться, не отрываться от коллег и не пачкать себя, Рита.

Лебедева глубоко вздохнула, помолчала, затем глазами, полными слез, по­смотрела на Надийного.

—   Простите меня, Константин Архипович, за тот глупый приказ. Какая-то нечистая сила попутала... Прошу вас, если можно, забудьте о нем, — еле слышно промолвила она и заплакала. — Я хочу, чтобы мы снова стали друзь­ями.

—  Успокойся Рита, не плачь, вытри слезы... — Он достал носовой платок.

—  Спасибо, Константин Архипович, у меня есть платок. Вы не представля­ете, как мне порою бывает тяжело...

—  Успокойся, пожалуйста, — снова попросил он ее, не зная, что еще ска­зать в эту минуту. — Давай забудем о наших недоразумениях. Считай, их во­обще не было.

—  Спасибо, Константин Архипович.

—  Ты права, Риточка. Давай вернемся во времена наших добрых отноше­ний! — словно размышляя вслух, повторил Надийный.

—  Я согласна, Константин Архипович.

—  И я согласен, Маргарита Даниловна.

Лебедева улыбнулась сквозь слезы. И вновь наступила пауза. На этот раз, правда, радостная. Краткий перерыв в их разговоре предназначался не для

338

горьких раздумий после спора или взаимных обвинений, а был предвестни­ком восстановления добрых отношений между взрослыми, давно уважающи­ми друг друга людьми, товарищами по работе.

—   Завтра у меня день рождения, Константин Архипович, — тихо сказала Маргарита Даниловна и улыбнулась ему.

—Извини, пожалуйста, меня, я забыл. Поздравляю, Риточка, с праздни­ком, поверь, я искренне желаю тебе добра.

—  Спасибо, Константин Архипович, я давно знаю об этом и верю вам.

В ее черных глазах, которые так неожиданно для Надийного стали знако­мыми и добрыми, вновь засветилась радость.

—   Завтра суббота, я проснусь рано утром и вспомню, что первым с днем рождения поздравили меня вы...

После откровенного разговора с Лебедевой, необходимость которого дав­но уже созрела в душе Константина Архиповича (он не только понимал, но и чувствовал эту внутреннюю потребность!), словно какая-то тяжесть, почти невидимая со стороны, но часто ощущаемая изнутри, никем, кроме него, не замечаемая и никому, кроме него, не известная, что давила, угнетала, мешала внутреннему спокойствию, наконец-то покинула его. Все же найден выход из тупика! — с нескрываемой радостью говорил он себе. Действительно, нет без­выходных положений! Оно, это чувство, не только мешало, а и заставляло быть постоянно недовольным, чего-то требовало. Пусть не из часа в час, одна­ко настойчиво и упорно напоминало о себе. Вполне возможно, он просто ус­тал от того, что заставлял себя внутренне игнорировать Маргариту Данилов­ну. Устал от волнений при встречах с ней, от тщетных попыток внушить се­бе, что она уже безразлична ему.

После этого разговора между ними внешне ничего вроде не изменилось в их отношениях, просто Константин Архипович стал замечать Маргариту Да­ниловну, вернее, разрешил себе замечать ее.

8

Многолетние, добрые отношения сложились у Надийного с Владимиром Никифоровичем Драганом. Константин Архипович познакомился с ним вскоре после демобилизации. Родом Владимир Никифорович с Харьковщи- ны, а Костя — точнее, гвардии старшина Надийный — служил здесь. «Свой путь в генералы я начинал в Харькове, — сказал он в минуты знакомства. — Поэтому считаю этот город второй родиной». Драган дружески улыбнулся в ответ.

На первый взгляд трудно объяснить, почему у Володи, старшего сына в многодетной хлеборобской семье, проявился такой интерес к свету, краскам, пространственному изображению предмета, но увлекался рисованием он с детства. Может, в этом «виновны» были утренние, дымящиеся и пахнущие

339

водой и травой туманы над небольшой речушкой, пылающие в полнеба зака­ты или загадочно мерцающие большеглазые звезды. А может, кто-то из его дедов-прадедов был художником в душе, да только не проросло это чувство прекрасного, потому что изо дня в день надо было выращивать хлеб на мно­гострадальной крестьянской ниве.

Как бы то ни было, но еще в школьные годы его работы на областных вы­ставках детского художественного творчества занимали призовые места, дважды отмечались и в республике. Видение и понимание мира детьми час­то удивляет взрослых людей. Откуда столько фантазии, настойчивости, радо­сти и оптимизма? — искренне восторгаются они. Учителя говорили о незау­рядных способностях Володи, о том, что его увлечение может перерасти в призвание, а сам он станет профессиональным художником. Настоятельно советовали после семилетки продолжать учебу в художественном училище или школе. Однако нелегкая жизнь деревни тридцатых годов рассудила ина­че: она послала Владимира прицепщиком на трактор, затем — сборщиком на Харьковский тракторный. А там громом средь ясного неба ворвалось в жизнь девятнадцатилетнего парня трагическое воскресенье конца июня сорок пер­вого. Водитель «тридцатьчетверки» рядовой Драган встретился с войной у го­рода Лебедина на Сумщине, познал и позор отступления, и жестокость окру­жения. После ранения, госпиталя, краткосрочных курсов младших лейтенан­тов стал комсоргом батальона, снова воевал, освобождал от фашистов родную Украину и Европу, а в декабре сорок четвертого вновь был ранен... На этот раз тяжело. За ранением последовали госпиталь, демобилизация по состоя­нию здоровья, историко-философский факультет университета, женитьба, комсомольская и партийная работа, аспирантура, издательство, заведывание отделом, назначение главным редактором. А любовь к рисованию осталась. Вероятно, именно это и позволяло Владимиру Никифоровичу зорче и глубже видеть жизнь, шире и образнее чувствовать ее.

Надийного интересовало мнение Владимира Никифоровича о различных выставках и вернисажах (их посещение незаметно стало обязательным для друзей), оба любили смотреть, как молодые художники в подземных перехо­дах рисуют портреты с натуры. Константин Архипович с интересом наблю­дал за рождением образа: на лист ватмана уверенно наносились сначала кон­туры, затем они умело соединялись, незаметно сливаясь друг с другом, со­ставляли портрет человека, терпеливо сидящего напротив мастера. «Если бы так легко можно было создавать характеры в реальной жизни», — однажды подумал Надийный.

Говорили они и о прочитанном или услышанном, рассуждали о смысле жизни, приобретениях и потерях в ней. В периоды душевных неурядиц бесе­ды с Драганом успокаивали Константина Архиповича, «заземляли» в нем тот наив, которым он, будем откровенны, грешил не только в юности. Серьез­ный, правдивый разговор по душам нужен каждому человеку. Старая истина, но никуда от нее не денешься.

— Прошлой ночью долго не мог заснуть, думал о поведении Всеволода, по­ложении, в которое он поставил тебя, Нину, Люду и Василия Родионовича. Да и себя, — негромко начал Владимир Никифорович разговор.

Надийный вздохнул.

—При всем диком образе мышления, впрочем, не только мышления, а и поведения Всеволода, долг родителей — помочь ему.

—  Да мы ведь не отказываемся, наоборот...

—  Сейчас реальная помощь сыну — размен квартиры.

—  Думаю, это не единственный выход.

—   Повторяю, Всеволоду надо помочь создать условия для нормальной жизни. Кроме тебя и Нины, сейчас это никто не сделает.

—  За счет родительской семьи улучшать условия жизни взрослым детям?

—    переспросил Константин Архипович. — Никакой закон не сможет убе­дить меня в правильности подобного утверждения. А в правомерности тако­го закона я сомневаюсь, более того, уверен, что он не выражает интересы ро­дителей, да и государства в целом. Такой закон давно уже пора отменить. Это же дико, вопреки здравому смыслу, бесчеловечно, наконец! — В голосе Кон­стантина Архиповича слышалось непонимание, плохо скрываемое раздраже­ние и обида.

—   Пойми, Костя, — перебил его Владимир Никифорович, — сейчас дело не в законе (законы бывают разные, время судит и законы!), а в том положе­нии, в каком оказались ты и твоя семья. Мудрые люди говорят, что даже с са­мыми золотыми и идеальными родителями женатым детям лучше жить по­рознь. Да пойми же ты это!

Надийный молчал.

—   Согласись, дорогой, дело в конце концов не в холле, эркере и лоджиях и не в удобном расположении книг на сверкающих стеклом и полировкой стеллажах. С разменом квартиры жизнь не останавливается. Не единой квар­тирой жив человек.

—  О таких стеллажах я мечтал всю жизнь, — Константин Архипович чуть слышно вздохнул. — Видеть, чувствовать книгу, в любую минуту взять ее в ру- кии, полистать — истинная радость, лучший отдых чуткой души!

—  Я знаю, — продолжал Драган спокойным тоном, — книги ты фанатиче­ски любишь, собираешь всю жизнь, рыцарски предан им. Но как бы то ни было, книга — не живой человек, тем более, не сын.

—   На прошлой неделе нашу квартиру смотрел один из желающих «съе­хаться». «Бюллетень по обмену жилых площадей», другие рекламные мате­риалы такой вариант обмена называют «съезд», наш же именуется «разъезд»,

—   глухо пояснил Надийный. — Высокий, представительный мужчина, навер­ное, пенсионер, с ромбиком военной академии внимательно осмотрел ком­наты, несколько минут постоял на кухне, заглянул в ванную, в холле спросил разрешения посмотреть дневник Гальдера, опытным глазом прикинул высо­ту потолка.

Драган спокойно и внимательно слушал Константина Архиповича. И, как всегда, по его лицу нельзя было догадаться, что скажет он в следующую мину­ту, как оценит тот или иной факт или поступок.

341

—   И знаешь, Владимир Никифорович, что он мне сказал? «В вашу кварти­ру надо водить людей на экскурсии. Не разменивайте площадь, найдите дру­гой вариант, убедительно прошу вас. Жаль терять такую квартиру».

—  Ты уже рассказывал об этом, Костя, — заметил Драган.

—   Извини, значит, забыл. Старею, — последовал рассеянный ответ. — В конце концов, не за квартиру я борюсь. Самое страшное не в размене квар­тиры.

—  А в чем?

В потере сына! Сын меняет родителей, родители — квартиру...

Драган молчал.

—   Я размениваю себя, сына и только после этого — квартиру. Если по-че­стному, Владимир Никифорович, то ни рокового разговора со Всеволодом, ни его заявления в суд на меня, ни поведения сына после этого я никогда не смо­гу вычеркнуть из памяти. В течение нескольких лет на месте костра ничего не может расти. А кто скажет, сколько времени горит позор в душе отца? Кто знает, когда в ней прорастут новые чувства и он сможет простить сына?

* * *

Отцу потребуется еще много времени для того, чтобы осмыслить все, что произошло после свадьбы, воспринять его как свершившееся, осознать поло­жение, в котором он оказался, смириться с поступком сына, простить его. Впрочем, этого он никогда, наверное, не сможет.

Разговор со Всеволодом перевернул жизнь семьи Надийных. После него многое в поведении сына стало видеться и пониматься родителями по-друго­му, а сам он уходил от них все дальше и дальше. В душе Константина Архи­повича происходило что-то ужасное и непоправимое: против воли отца сын угасал для него, распадался как личность.

Вот уже много лет, а особенно после женитьбы Всеволода, неизбежным участником переживаний и споров с самим собой стал кто-то второй в нем. То была его легкоранимая, всегда строго судящая, беспокойная совесть. Она со многим не соглашалась до сих пор, хотела помочь Константину Архипови­чу во всем найти истину, разобраться в самом себе, в своих чувствах, в первую очередь — впечатлениях и переживаниях последнего времени.

Наверное, чаще, чем того хотел сам Надийный, ответы второго «я» разо­чаровывали, обжигали, угнетали его, заставляли критически переосмысли­вать прошлое, мысленно вновь и вновь возвращаться к сказанному или слы­шанному слову, факту, событию, порою даже взгляду.

—   Не мог сын стать предателем! — в который раз возвращался отец к глав­ной теме своих споров.

—   Не только мог, но и стал им, — отвечал спокойный, уверенный в своей правоте, голос. — Стал, стал предателем, предал отца, — пульсировала кровь в висках Константина Архиповича.

—   Неужели сын так быстро стал бездушным? А может, он уже давно был им, да скрывался, не выходил на поверхность?

342

—  Да, упустил ты время, Константин Архипович, упустил...

С мальчишеских лет второе «я» всегда было рядом с ним, точнее, в нем са­мом, все помнило в его жизни, говорило без утайки, словно на исповеди, правда, в отличие от последней, ничего не прощая ему. Очевидно, происходи­ло это оттого, что в последнее время откровенные признания Надийного са­мому себе были не покаяниями в своих грехах, а упорными поисками отве­тов на один из самых трудных для его возраста вопросов: отношения отцов и детей.

Разговоры Константина Архиповича со вторым «я», как правило, носили полемический характер, часто переходящий в спор.

—   Нельзя всю жизнь сомневаться во всем! — возмущался отец сам собой, хорошо понимая: многое в спорах со своей совестью определяется тем, как человек смотрит на себя, оправдывает или порицает свои поступки, хочет или не хочет совершать их.

В ответ память упрямо повторяла слова французского литератора и фило­софа Алена: «Тот, кто умеет одновременно сомневаться и верить, сомневать­ся и действовать, сомневаться и желать, тот спасен».

—  Я всегда говорю тебе только правду, — утверждала совесть, — поэтому и не соглашаюсь, часто спорю с тобой. — Совесть — это тяжелый вызов худ­шему в себе, помогающий устоять, сказать «Остановись!», не сломаться в жизни.

—  Даже обвиняешь меня, — добавил Надийный.

—   Правда, искажающая действительность, превращается в ложь. Человек торгует своей совестью: сама совесть никогда не продает себя. Ни в какие времена ложь не вернет людям свой страшный долг и непростительный грех.

Константин Архипович вспомнил слова «честность», «справедливость», «истина», на смену им пришли противоположные — «карьера», «лесть», «конъюктурщик», пословица «Правда глаза колет». Он хотел что-то возразить себе, но промолчал.

—   В молодости ты любил напевать песню со словами «И вся-то наша жизнь есть борьба». Кажется, ты не забыл ее?

—   Нет, не забыл, хорошо помню и сейчас, правда, пою ее, к сожалению, все реже и реже.

«Борьба борьбу борьбой борьбила», — вспомнилось ему одно из выраже­ний, охотно употребляемых в молодости, и он внутренне, как старому това­рищу, улыбнулся ему, ощутив прилив тепла, бодрости, безусловно, жизнеут­верждающего юмора и еще чего-то, наверное, все же — доброты. Воспомина­ния о молодости всегда радовали, согревали его, он по-прежнему считал ее наиболее яркой и особенно богатой частью прожитой жизни. Последние го­ды убедили Надийного в том, что юность оказалась у него еще и самым счаст­ливым периодом жизни: после разногласия со Всеволодом в его душе преоб­ладало горькое чувство обиды и несправедливости.

—   Сколько отведено жить человеку, столько продолжается и его напря­женная борьба с самим собой, — утверждало второе «я». — Жизнь заставля­ет многих «ломать» себя..

343

—   Верно, но я никогда не думал, даже не предполагал, что буду находить­ся в состоянии вражды, а затем — судиться с родным сыном. Сын и вдруг — неприятель, противник, враг. Это же дикость! — не соглашался, никак не мог успокоиться он. — Сын поднял руку на родителей, более того, подал в суд на отца и мать...

Всякий раз, когда Надийный мысленно возвращался к тягостным событи­ям, развернувшимся по инициативе Всеволода, он вновь и вновь чувствовал себя на перекрестке нескольких моральных дорог.

—  Это ты виноват во всем! — раскатом грома, прямым укором, угрызени­ем совести раздавался голос второго «я».

—   Всеволод должен был найти себя, — продолжался, всякий раз вспыхи­вая заново, ожесточенный внутренний спор, — я никогда не соглашусь, что таким его воспитали мы.

—  Тогда кто же?!

—Но только не мы! Нет и еще раз нет!

—  Тогда кого же благодарить за то, что сын вырос таким? — не унимался все тот же настойчивый голос. — Всеволод — это саженец фруктового дере­ва, ствол которого не поддержали вовремя. Вот и вырос он изогнутым, ис­кривленным, и не к звездам тянется, а книзу клонится.

—   Какие же неизвестные родителям внутренние силы согнули тебя, сын мой? Кого благодарить за то, что Всеволод вырос таким?

—  Себя! — уверенно заявило второе « я».

—  Нет! — не мог согласиться отец.

—  Жену?

—  Не знаю...

—  Тогда кого же? — наступал тот же резкий, неприятный голос. — Цена ошибок велика, кто, кроме времени, будет оплачивать их?

—  Неужели только отец и мать воспитывают детей?

О многом размышлял Константин Архипович наедине с собой, своей со­вестью. В жгучих спорах с самим собой он был откровенен, говорил то, что видел, понимал и о чем думал. Судил строго, предъявлял счет в первую оче­редь себе, жене, снова и снова — себе. Это были уже не восторженные меч­ты о светлом будущем малолетнего ребенка, а реальная оценка поведения и самой суровой жизни взрослого человека. Оценка не того, о чем мечтал отец

в прошлом, а того нелицеприятного, что увидел он в действительности.

* * *

За время, прошедшее после того памятного для всех вечернего спора, между Всеволодом и его родителями установилась странная форма общения — с помощью телефонного аппарата.

—  Это я, — так теперь начинал сын свои редкие разговоры с родителями. Ни здравствуйте, ни до свидания. Изредка заходя домой, он тоже не здоро­вался, разговор же начинал безымянной, отец называл ее безголовой, фразой, обращенной неизвестно к кому: «Мне никто не звонил?» Однажды домой по-

344

звонила Надежда, не поздоровавшись, спросила, не заходил ли Всеволод, ког­да же услышала отрицательный ответ, безмолвно положила трубку.

Такое поведение молодых возмущало Надийных, однако они, в первую очередь отец, молча восприняли его.

—  Это я, — неожиданно раздался в телефонной трубке бодрый голос сы­на.

—  Очень приятно, — внешне спокойно, внутренне — моментально сжав­шись в пружину, ответил отец, настороженно ожидая продолжения разгово­ра.

—  У меня родился сын.

—  Поздравляю! Когда это произош...

Всеволод на полуслове прервал разговор.

Через несколько дней Надийному позвонил Трофим Мартынович.

—Поздравляю тебя, Костик, с поступлением в дедушки!

—Спасибо, дорогой. Рад слышать твой голос: позавчера я увидел тебя в ка­ком-то беспокойном сне, собирался даже звонить, не случилось ли чего?

—  У меня все в порядке. Вчера встретил Севку, от него и узнал приятную новость. Поздравляю еще раз, старина.

—  Спасибо.

—  Пожалуйста. А как внука нарекли, знаешь?

—  Нет.

—  Евгений. Севка сказал, что ему нравится это имя. А тебе?

—  Не знаю.

—  Что ж ты за дед после этого? Целых семь дней человечку исполнилось, а ты до сих пор ничего не знаешь!

—   На прошлой неделе Всеволод позвонил на работу, сказал, что у него ро­дился сын и положил трубку.

—  И ты так и не видел внука?!

—  Нет.

—  А Нина?

—  Она вместе с Людочкой отдыхает в пансионате.

—  Какой же ты после этого дедушка?

—  Начнем с того, что нас никто не приглашал, а просто поставили в изве­стность, так сказать, информация для размышлений.

—  На твоем месте я в тот же день поздравил бы Севу и Надю. Купил бы всяких там пеленок-распашонок, игрушек-погремушек, цветы, шампанское и пришел бы.

—  Незваным гостем?

—  К внуку пришел бы, а не к его родителям.

—   Верю, Троша, ты так и поступил бы, а я не могу. Ты даже Лялю, с кото­рой дружил в девятом и десятом классах, а потом поссорился, пригласил на свадьбу. А я так, конечно, не смог бы.

—   И Лялька пришла, — задумчиво, с теплотой в голосе ответил Тро­фим. — Правда, теща потом спросила, за кем я больше ухаживал на своей свадьбе: за невестой или за соученицей?

345

«Интересно, где она, как живет, узнал бы ее при встрече? А она меня?» На минуту Надийный вернулся в юность, увидел Трошу и себя на школь­ном дворе. Неожиданно к ним подошла Ляля, взяла их под руки и они по­шли в кино. С фотографии тех лет все трое и сейчас улыбаются Констан­тину Архиповичу. Затем память, словно испугавшись, что Надийный на­всегда останется в чистой молодости, и, устыдившись своей минутной до­броты, властно возвратила его в действительность.

—После того, что молодые сделали, мне больно их видеть, трудно даже по телефону разговаривать с ними. А лицемерить я не могу.

—Отец должен подняться над спором, первым подать руку.

—Повторяю, Трофим, меня никто не приглашал, более того, нас, роди­телей Всеволода, и не собираются приглашать! Что ж, насильно мил не бу­дешь. Ты понимаешь, касатик, унизительность моего положения? Сын не здоровается, умышленно не приглашает меня. Негоже отцу выступать просителем у сына, торопиться на поклон к нему. Не смогу, Трофим, по­ступить так, извини, но не смогу.

—   И все равно, Костя, ты должен быть выше. Разве не интересно уви­деть внука? Тебе нравятся маленькие дети?

—   Нравятся.

—  А вот увидишь внука, с ума будешь сходить по нему. Дети — это та­кое дело... Внуки — вот главное в нашей жизни! В этом я твердо убежден. Внуки не грубят дедам.

—  Это с успехом делают их отцы.

На реплику друга Трофим Мартынович не обратил внимания.

—   Моему Максиму, — продолжал он, — сейчас три года, я души в нем не чаю. Мне кажется, и старшего, и младшего сына я любил значительно меньше, чем внука. Сим Маняня называет он сам себя, что в переводе обозначает Максим Марьянов. Так и мы его все зовем: Сим Маняня. А ме­ня он называет Тоша. Не дедушка Троша, уточнил Трофим Мартынович, — а просто Тоша. Конечно, мы с ним на «ты».

—   Извини, брат, за откровенность, — задумчиво отвечал Константин Архипович, — но не смогу я пойти к ним: слишком много перегорело вну­три, уж очень острым резал Всеволод наши чувства к нему. Не успели еще зажить раны. Да и не знаю, — после паузы тихо закончил он, — заживут ли...

—  А как отнеслась Нина к рождению внука?

—   Вчера они звонили, я поздравил ее со званием бабушки, Людочку — с посвящением в тети. Нина интересовалась, не видел ли я внука, какого цвета у него волосики, на кого похож.

—   Видишь, значит, Костя, ты все же должен пойти к внуку.

—   Если совсем откровенно, Троша, я надеялся, что Всеволод воспользу­ется рождением ребенка, тем более — сына, для наведения мостов, подго­товки перемирия с нами, родителями своими. Придет домой, поздравит, попросит прощения за все, скажет, погорячился, будет убеждать меня за­быть прошлое... Думаю, конфликт сдвинулся бы с мертвой точки, внешне

346

перемирие состоялось бы. К сожалению, этого не произошло.

—И все равно, Костя, ты должен помириться со Всеволодом, мне очень трудно говорить на эту тему. Я ночь не спал, когда узнал о случившемся: не представляю, как можно так дальше жить! Ведь всякая война оканчи­вается миром.

—  Это я уже слышал, Троша.

—Плохой мир лучше хорошей войны. В конце концов, внук не должен страдать из-за вашей ссоры!

—И внуку, и его родителям, и всем людям на земле, даже сватьям, я желаю только хорошего.

—Надеюсь, ты не будешь запрещать бывать Нине у внука? — раздался вопрос после паузы.

—   Ни в коем случае. Пожалуйста. Всеволод хамил матери значительно больше, чем мне. Со мной он остерегается вести себя нагло.

—И все же надо простить сына.

Трофим Мартынович продолжал упорно навязывать свое мнение, ко­торое постепенно начало раздражать Надийного. «Настаивает только на своем, совершенно не считаясь со мной», — возмутился Константин Ар­хипович про себя. Он почувствовал волнение, усталость от разговора, да­же нервозность, подумал, что не выдержит, сорвется и нагрубит товари­щу. Надо было оканчивать затянувшийся спор, но как это сделать?

—   Прости, я тороплюсь, — глухо сказал Надийный.

—  Эх, Костя! С твоим характером не видать счастья.

—  Спасибо.

—  Ты потерял сына, ты потеряешь и дочь.

Фраза наотмашь ударила Константина Архиповича по самому больно­му для него и жены.

Всеволод позвонил опять вскоре после рождения сына.

—  Это я, — сказала телефонная трубка до боли знакомым голосом.

—Очень приятно.

—Как ваше финансовое положение?

—   Как всегда.

—Мог бы ты дать мне денег?

—  Денег сейчас у нас, к сожалению, нет. Но могу посоветовать сдать в комиссионный магазин свой гоночный вело...

Телефонная трубка ответила частыми гудками.

Константину Архиповичу было тяжело произнести слово «нет», одно из самых распространенных слов русского языка. Еще тяжелее ему стало после того, как он сказал его. Надийный всегда готов был помочь сыну, поддержать его чем только сможет. Без этого отец не мыслил себя, семью, свою прошлую, настоящую и будущую жизнь. Пожалуйста, приходи, возь­ми, надо — я еще перехвачу где-нибудь. Для своего сына отец был готов отдать последнее.

В седьмом классе Севка простудился. Простуда — как и все простуды

347

(«Даже хорошо, в школу не пойду!»), однако неожиданно за ней последо­вали высокая температура, осложнение, больница и, конечно, бессонные родительские ночи. Константин Архипович похудел, осунулся, чувствовал сам, что сильно устал. Устал от температуры сорок и выше у сына, от еже­секундного глухого страха за жизнь, что сутками угнетал его. Отцу стало тяжело возвращаться домой: в квартире все напоминало, кричало о Всево­лоде, мысли вновь и вновь возвращались к нему... Особенно страшила зловещая тишина.

Шестой этаж, отделение пульмонологии, третья палата — Надийный и сейчас безошибочно нашел бы ее. Ординаторская, холл, таблички у дверей «Старшая медсестра» и «Руководитель клиники», кресла, журнальный столик, стулья, на стенах плакаты: «Консультативная работа», «Участие в программе «Здоровье», «Научная работа пульмонологического отделе­ния». Кажется, отец знал их содержание на память. В холле, в больших де­ревянных ящиках с оранжевыми пластмассовыми подставками, цветы. Ему особенно запомнились огромных размеров папоротник и стенные ча­сы, стрелки которых, когда он долго смотрел на них, то замирали на мес­те, то вдруг пускались вскачь, словно беговые лошади на ипподроме.

В холле и коридорах много свежего воздуха — руководитель клиники Усенко сам следил за регулярным проветриванием помещения. Халат у Юрия Дмитриевича всегда был идеально чистым, аккуратно подогнан­ным, накрахмаленным и выглаженным. «Словно готовится на инспектор­скую поверку или парад», — с невольным внутренним одобрением отме­чал отец.

Больных и посетителей Юрий Дмитриевич встречал всегда с неизмен­ной дружеской улыбкой. Правда, дважды отец видел Усенко усталым, с тревогой на лице: значит, опять проводил ночи в «тяжелой» палате — до­гадывался Надийный.

—   По этой лестнице в больнице я поднимаюсь, словно на эшафот, — говорила Нина Васильевна со слезами на глазах. И чем меньше оставалось ступенек, тем тяжелее матери было осилить их.

—   Если надо сделать переливание, Юрий Дмитриевич, возьмите мою кровь, — в первую минуту знакомства с врачом предложил отец.

—   При двустороннем воспалении легких этого не требуется, Констан­тин Архипович, мы применили и будем применять все, что сможем. Мно­гое теперь зависит от сопротивления организма.

—   Если смерти потребуется жизнь, Юрий Дмитриевич, пусть она возь­мет мою, — совершенно серьезно сказал отец. Только слегка дрогнувший голос выдал его волнение.

—  Успокойтесь, пожалуйста, Константин Архипович, я все же надеюсь на лучшее, хотя, конечно, положение по-прежнему тяжелое: с двусторон­ним воспалением легких не шутят, но поверьте, мы делаем все от нас за­висящее.

И действительно, руководитель клиники уделял Всеволоду много вни­мания: подолгу находился у постели, слушая его неровное дыхание и пульс, что-то записывая при этом. Поздно вечером, собираясь домой, обя­зательно заходил в «тяжелую» палату, через каждые два часа после двенад­цати ночи дежурная сестра звонила ему домой... При неожиданном повы­шении температуры у Севы Надийного резкий телефонный звонок в квартире Усенко раздавался в любое время ночи. И только когда кризис прошел, Юрий Дмитриевич заверил родителей в том, что Всеволод будет жить, предупредив, правда, что еще трое-четверо суток ожидается высо­кая температура.

—Опасность прошла, и я от души поздравляю вас, Константин Архи­пович, и Нину Васильевну с выздоровлением сына. Откровенно говоря, — только теперь признался Усенко, — мы сильно волновались за жизнь Все­волода. Трудно сказать, сколько было метров или сантиметров до обрыва, знаю только, что малое, очень малое расстояние оставалось до него... Пусть не забудет пригласить на свадьбу, — с доброй улыбкой сказал при расставании Юрий Дмитриевич.

Позже Надийный узнал о том, что по его указанию больные, которые когда-либо находились в клинике на излечении, беспрепятственно прини­мались на повторный прием. Без справок и направлений, в любое время, даже находясь в городе проездом. Это нарушало соответствующие пунк­ты инструкций, однако Усенко упорно стоял на своем. Его предупрежда­ли, критиковали, как «положено» в подобных ситуациях, не обошлось и без анонимки, после которой поговаривали даже о замене руководителя клиники, затем — махнули на него рукой. Со временем оказалось, что на­именьший процент повторных заболеваний воспалением легких — в кли­нике Усенко, минимальный не только по области, республике, но и по стране.

«Доброта... слепая родительская доброта... — вздохнул Константин Ар­хипович. — Эх, Сева, Сева, как же быстро ты все забыл. А помнишь, мы всей семьей отдыхали у моря? Ты, старшеклассник, спал на кровати, я же превосходно чувствовал себя на надувном матрасе. Вспомни, как этим возмущался дядя Алик и что он говорил о твоем будущем? «Мой сын, — уверенно отвечал я, — должен отдохнуть, окрепнуть, он видит, чувствует мое отношение к нему и никогда не забудет его... » И сейчас нам с мамой так хочется верить в это! Да, да, Всеволод, прошу тебя, пожалуйста, помо­ги мне забыть кошмарный сон, в котором ты так жестоко унизил, оскор­бил меня и мать свою, вытер о нас ноги. Ты просто хотел показаться ху­же, чем есть на самом деле, бывает и такое. Ошибки, которые в молодос­ти своевременно не замечаем. Назовем это игрой. В жизни много всяких игр, у иных порою вся жизнь — сплошная игра. Скажем маме, что дья­вольская шутка окончилась и больше никогда не повторится. — На какие- то мгновения Константин Архипович почувствовал снова, насколько до­рог и близок ему сын. Вновь проснулась надежда. — А затем мы вместе убедим маму в том, что этого вздорного разговора в нашей жизни не бы­ло, да и не могло быть. И ты не говорил ей недобрых слов, которые так больно ударили ее. Не мог ты ей такое сказать. Ты был и навсегда остался

349

нашим дорогим и любимым сыном».

На прошлой неделе, в разговоре с сестрой Константин Архипович уз­нал о том, что внука назвали Виктором.

—Виктор? — удивленно переспросил отец.

—Да, — подтвердила Алла, — племянничек звонил и сказал, что они хотели назвать сына Евгением, уже и знакомым говорили, что его так зо­вут, но Варваре Викторовне больше нравится имя Виктор, и ей не стали перечить.

У входа в парикмахерскую Надийный увидел пожилого мастера, кото­рый о чем-то оживленно беседовал с молодыми мужчиной и женщиной.

—Проходите, пожалуйста, в зал, садитесь в кресло у окна, я сейчас по­дойду, — пригласили его.

Через минуту мастер уже рассказывал о том, что парень, с которым он только что разговаривал, сын, а молодая женщина — невестка его армей­ского товарища.

—   Вчера отец жаловался мне на Степана, сегодня — наоборот.

Константин Архипович насторожился.

—В чем же дело? — с неподдельным интересом спросил он.

—  Два года тому сын поругался с женой и завербовался на стройку. Где он только не был, куда не ездил, а теперь вернулся к ней.

—Помирились? — с радостью в голосе спросил Надийный.

—Да, но отец теперь боится прописывать Степана у себя: в его двух­комнатной квартире, кроме жены, проживает младшая дочь с мужем и двумя детками.

—  А где живет жена Степана, невестка вашего друга? — с ударением на слове «невестка» спросил клиент.

—Она предлагает прописать Степана у себя, но он не хочет.

«Странная какая-то ситуация», — подумал Константин Архипович, внимательно наблюдая в зеркало за лицом рассказчика, стараясь вник­нуть в суть конфликта, понять его.

—  А в чем, собственно, обвиняет сын отца? — невольно вырвалось у не­го.

—В том, что отец относится к младшей дочери лучше, чем к нему.

—А как вы считаете, кто из них прав?

—Оба дураки, старый и молодой, устал я уже от них. У обоих одинако­вый характер, уперлись рогами два барана, никто не хочет уступить друг другу.

Клиент повернул голову, внимательно, с нескрываемым удивлением посмотрел на рассказчика, не только не понимая сказанное им, но и не разделяя его точку зрения.

—Разве отец не может помогать младшему ребенку, тем более — ма­тери двоих детей? — Константин Архипович невольно вспомнил слова Всеволода о том, что со дня рождения Людка стала ему поперек дороги.

—  И я же говорю Степану, что он дурак: не надо было гнаться за длин-

350

ным рублем, надо было здесь хорошо работать да реже в бутылку загляды­вать, так и с женой не ругался бы. А его сестра, Лиля, вместе с мужем учится в одном институте, конечно, родители помогают им. —У Степана есть дети? —Нет детей у них.

—Тогда совсем не понятно, в чем же виновен отец?! — с нескрываемой обидой и болью в голосе последовал вопрос.

—Да ни в чем Паша не виновен, жаль, что сын у него такой вырос! Расставаясь с мастером, Константин Архипович крепко пожал ему ру­ку.

9

Напряжение в квартире Надийных все возрастало, попытки Констан­тина Архиповича договориться со Всеволодом и сватьями не имели успе­хов. В несчастьи надо искать выход! И тогда отец решил обратиться к се­кретарю парткома министерства, где работал Тихон Савельевич.

.Навстречу Надийному поднялся высокий седой мужчина с депутат­ским значком, орденскими планками и ромбиком военной академии на лацкане пиджака.

—Анатолий Васильевич Ковалев, — просто, с дружеской улыбкой ска­зал он, здороваясь за руку с посетителем и жестом приглашая его сесть.

Константин Архипович поблагодарил, представился, попросил проще­ния за беспокойство и только после этого кратко изложил цель визита.

—Выслушав одну сторону, трудно принять правильное решение, — не­громко ответил секретарь парткома, — хотя лично я убежден, что в дан­ной ситуации размен чьей бы то ни было квартиры — крайне нежелатель­ный, даже плохой вариант. Мое положение в таком щекотливом вопросе весьма сложное, Константин Архипович, — продолжал Анатолий Василь­евич. — Требовать или настаивать я не могу, это право административных органов. Но я поговорю с Боголюбовым, выслушаю его мнение, и тогда мы увидимся еще раз. Встретимся втроем и постараемся договориться.

Через три дня, в субботу утром, в квартире Надийного зазвонил теле­фон: секретарь парткома приглашал его сегодня, в двенадцать часов дня, к себе.

—   Вчера я беседовал с Тихоном Савельевичем, — пояснил Ковалев. — Он утверждает обратное. Поэтому мне хотелось бы одновременно выслу­шать мнение обеих сторон. На это же время приглашен и Боголюбов.

—   Спасибо, обязательно приду, — сразу же согласился Надийный и по­вторил по армейской привычке, подтверждая правильность понятого: — Буду у вас сегодня в двенадцать часов дня.

На выходные дни Всеволод и Надежда с малышом, как всегда, собира-

351

лись к Боголюбовым. Каково же было удивление отца, когда вскоре после звонка секретаря парткома позвонил сват (чего он раньше никогда не де­лал!) и, не здороваясь, пригласил к телефону сына.

—Мне нужен Всеволод, — прозвучало холодно и категорично.

—Хорошо, я сейчас одеваюсь и еду в партком министерства. На пер­вом этаже? У входа? — переспросил Всеволод. — Да, да, Тихон Савельевич, без опозданий, — с подчеркнутой готовностью сказал сын.

Разговор Всеволода по телефону слышала и Нина Васильевна.

—Костя, я тоже еду с тобой! — решительно заявила она. — Смотри, ка­кой Боголюбов человек! Ты же говорил, что у Ковалева вы должны встре­титься втроем, зачем же он берет с собой Всеволода?

—Так мне и было сказано, — подтвердил муж. — Но если на беседу со­бирается сын, пусть на ней присутствует и его мать!

Конечно, ему было приятно такое отношение жены. На ее месте он по­ступил бы так и только так, но обращаться с просьбой, тем более требо­вать этого от Нины Васильевны он никогда не посмел бы, как ни разу за последний десяток лет не просил пришить пуговицу, постирать рубашку, подогреть или подать ему еду.

К двенадцати часам дня в небольшую приемную парткома вошли Кон­стантин Архипович с Ниной Васильевной, за ними следом — Боголюбов и Всеволод. Вначале молча, словно совершенно незнакомые, чужие люди, стояли они друг против друга, затем присели и стали тихо, почти шепо­том, переговариваться между собой. Ровно в двенадцать в приемную во­шел Анатолий Васильевич, поздоровался и пригласил всех в кабинет.

—В партком министерства, — спокойно, по-деловому начал он, — об­ратился товарищ Надийный с просьбой помочь разрешить ему, жене, сы­ну, дочери и тестю, да и не только им, конфликтную ситуацию, в которой оказались три семьи. Вы не передумали, Константин Архипович? Может, изменились обстоятельства?

—Нет, к сожалению, Анатолий Васильевич. Наоборот, положение только ухудшилось.

—Тогда кратко повторите, пожалуйста, сказанное здесь во вторник.

Стараясь не волноваться, Надийный рассказал о неожиданной для них свадьбе, знакомстве за неделю до нее с невесткой и сватьями, их заявле­нии о предстоящей поездке за границу.

О дальнейшем развитии событий рассказала Нина Васильевна.

—Конечно, никакой поездки сватьев за границу не было, да, как со временем мы поняли, ее и не могло быть. Полгода после свадьбы молодые жили у нас, а когда терпеть их поведение стало уже невмоготу, мы нашли им «гостинку», но они снова возвратились к нам.

Ковалев внимательно посмотрел на Всеволода, затем перевел взгляд на Боголюбова. Тихон Савельевич опустил глаза.

—Мы хотели оформить родственный обмен с тетей, она даже неделю жила у нас, а Всеволод собирался перейти в ее комнату, но райисполком отказал нам во взаимной перепрописке.

352

—Тетя Лиза сразу раскусила вас, поэтому быстренько слиняла.

—Пойми, Всеволод, как далеко тебя занесло! — не выдержал отец.

Он, естественно, не знал, да и не мог представить, что семидесятилет­няя тетя Лиза еще дважды будет звонить ему, плакать, просить взять ее, одинокую, к себе и столько же раз отказываться от своих слов.

—А сейчас в квартире вновь нестерпимая обстановка, — закончила Нина Васильевна после удручающей паузы. — Молодые умышленно кон­фликтуют, терроризируют нас, на днях Надежда заявила во всеуслыша­нье, что проломит мне голову. Вот уже несколько месяцев я просыпаюсь по ночам, не могу уснуть без снотворного.

—   Притворяешься, — зло прервал свою мать Всеволод. — Устраиваешь никому не нужные маскарады.

Черные с проседью брови Ковалева сошлись на переносице, он внима­тельно посмотрел на Всеволода.

—   У арабов есть любопытный закон, запрещающий молодому человеку жениться до тех пор, пока у него не будет своей квартиры, — медленно произнес Анатолий Васильевич и посмотрел на Боголюбова.

—  А что обо всем этом скажете вы, Тихон Савельевич? — выждав ми­нуту, спросил секретарь парткома.

За время беседы Константин Архипович несколько раз встречался со сватом взглядом. Держался тот спокойно, правда, не так уверенно, как всегда. Чувствовалось, что и он волнуется: достает и прячет носовой пла­ток, ерзает на стуле, уронил расческу на пол.

—  А что обо всем этом скажу я? — переспросил Боголюбов. — Я вчера вам все рассказал, ответил на все вопросы, сейчас вы сами убедились, ка­кие это плохие люди. Вам теперь ясно? — довольно закончил он.

—  Ясно, но совсем не так, как вы представляете.

—Я специально взял с собой зятя, чтобы он подтвердил правильность моих слов. А теперь я буду слушать, пусть говорят они.

—   Приглашать Всеволода надо было с моего разрешения, — сухо заме­тил Ковалев.

Секретарь парткома обвел присутствующих взглядом, немного помол­чал и попросил разрешения сказать свое мнение.

—   Трудно утверждать, кто прав из вас, а кто поступает неправильно в создавшейся обстановке. К сожалению, отношения между сватьями сло­жились далеко не лучшим образом, правда, не надо и сгущать краски. Я тоже дед, дважды дед, — поправил себя Ковалев, — и у меня есть сватья, и между нами бывало всякое. Не в этом дело. Насколько я понял, для уст­ранения конфликта нужно искать выход. И таким выходом, по моему мнению, является строительство кооператива.

—   А я подал в суд на принудительный обмен квартиры, — неожиданно раздался резкий голос сына. — Это даже козе понятно, что суд решит в мою пользу. Скоро родители получат копию искового заявления.

Константин Архипович увидел, как побелело лицо супруги.

—   Не перебивай меня, пожалуйста, Сева, — спокойно сказал Анатолий

353

Васильевич. — Два моих сына намного старше тебя, поэтому я имею мо­ральное право говорить тебе «ты». Насколько мне известно, — уверенно продолжал Ковалев, — выпускники институтов подлежат призыву на дей­ствительную военную службу.

—Вот я и хочу сказать об этом, потому как именно обо мне, о молодой семье должен идти разговор, но сказать мне так и не дают.

—Пожалуйста, говори, мы все слушаем тебя.

—Через три-четыре месяца меня забирают в армию, но я еще не ре­шил, останусь ли я на кадровую службу или через два года вернусь на «гражданку». В общем-то, армия мне нравится, но это, так сказать, теоре­тически, на расстоянии. Пойду послужу, посмотрю как оно на практике, а потом решу, как жить дальше.

—Мой старший сын девять лет служит в армии, майор, — заметил Анатолий Васильевич, — говорит, если бы пришлось вторично начинать, вновь выбрал бы только танковые войска.

—Но перед уходом в армию мне надо решить квартирный вопрос, — продолжал Всеволод. — И я его могу решить путем только принудитель­ного обмена.

—Это квартира твоего отца, я правильно понял, Сева?

—Да, но он получал ее и на меня, пусть не забывает этого!

—Конечно, — согласился Ковалев, — ты ведь сын его. В создавшихся условиях за три-четыре месяца произвести обмен очень трудно, думаю, просто невозможно.

—Поэтому я и подал в суд на принудительный обмен! — настаивал Всеволод.

—Это твое личное дело, — прозвучал в ответ твердый голос секретаря парткома. — Судом с родителями ты хочешь определиться в жизни, най­ти свое лицо? На твоем месте я бы не разменивал ни свою совесть, ни квартиру родителей. В жизни каждого есть моральные барьеры, которые никогда нельзя переступать. Ты же вырос в этом гнезде, а теперь хочешь разорить его?! Никто не поймет тебя. Это же дом твоего детства, родной дом. Впрочем, Всеволод, решай сам.

—Вот я уже и решил!

— До тех пор, пока человек имеет друзей и родителей, перед лицом вечности он не один, — говорят на Востоке. Как только человек их поте­рял, он остался один перед лицом смерти. Сейчас, конечно, тебе рано еще думать об этом, — спокойно, словно не понял или не расслышал вызова, начал Ковалев. — Но поверь, Всеволод, ты еще будешь тосковать по мате­ри и отцу, а с возрастом, когда поседеешь, родители позовут тебя к себе, ты услышишь их голоса... Расплата за ошибку, подобно капкану, терпели­во ждет своего часа. Думаю, Всеволод, твои настоящие друзья не поймут, не поддержат тебя в конфликте с родителями.

Отец и мать внимательно смотрели на сына, пытаясь прочесть на его лице, о чем он думает в эту минуту, понимает ли слова, обращенные к не­му.

354

—Могу только посоветовать, Всеволод, — спокойно продолжал Кова­лев, — не спеши разрывать отношения с родителями: ты же с отцом от од­ного корня растешь... Ты хочешь лишить себя отца и матери, а у сына за­брать деда и бабу. Подумай и о том, как тяжело все это твоим родителям, как плохо делаешь для всех, в том числе и для себя. На нашем долгом ве­ку всякое бывает, порою настолько неожиданное и непредвиденное, что только диву даешься. Ты сколько лет как женат, Сева?

—Уже полтора года.

—Не уже, а всего лишь полтора года. И об этом надо подумать, Всево­лод Константинович. Молодость дается и для уважения родителей, а не для глупых поступков и жестокости. Поздними тревогами, раскаяниями ошибки прошлого возвращаются к нам, и через много лет взрываются ржавыми снарядами. Прежде чем принять такое решение, — размышлял вслух Ковалев, — надо подумать еще и еще раз о родителях, младшей сес­тренке и старике, насколько им тяжело будет менять квартиру. Два пере­езда приравниваются к одному хорошему пожару, говорят юмористы. Поверь, Всеволод, — доверительно понизил голос секретарь, — трудное это дело — размен квартиры. И в первую очередь морально, психологиче­ски сложное: сыновняя честь не должна позволить тебе судиться с роди­телями. Совесть родителей чиста перед тобой.

—Что же мне делать? — спросил Всеволод.

—Срочно забрать заявление из суда и уйти на частную квартиру. За время службы в армии ты окрепнешь и морально, и физически, почув­ствуешь ответственность, увидишь подлинную жизнь и по-настоящему поймешь ее. Ты еще, молодой человек, скажешь армии спасибо. В армии ты осознаешь себя и как сын, и как муж. Вот тогда сможешь правильно ответить сам себе на вопрос «Что делать?»

Константин Архипович решил уже больше ничего не говорить и не спрашивать, кажется, и так все понятно! Однако не выдержал.

—Мы с вами, Тихон Савельевич, — обратился он к Боголюбову, — должны все же понять друг друга! Давайте забудем прошлое и с сегодняш­него дня начнем строить нашим детям кооператив.

—  Мы с вами никаких дел не хотим иметь, — ответил сват.

—   Ладно, Тихон Савельевич, — упорно продолжал искать выход Кон­стантин Архипович, — вы, Боголюбовы, хорошие, а мы, Надийные, — пло­хие. И все же — давайте построим кооператив!

Неожиданно в кабинете стало тихо. Константину Архиповичу показа­лось, прошло не две-три минуты, а два-три часа. «Какая звонкая тишина, — невольно подумал он. — Словно морозной ночью. Согласится? Не со­гласится? Неужели откажется и на этот раз?!»

—Так что, Тихон Савельевич, может, действительно, забыть прошлые обиды, пожать руки и начать строить кооператив? — с надеждой в голосе спросил Ковалев. — Вот это будет настоящая помощь.

—  Я уже все сказал в прошлый раз, Анатолий Васильевич, — с металлом в голосе ответил Тихон Савельевич. — Спасибо за внимание, до свидания.

355

Посетители вышли из кабинета, как и вошли в него, будто совершенно незнакомые, чужие люди.

Возвращались домой Надийные не спеша, заходили в магазины и пар- кии, невольно вновь и вновь вспоминая мучительный разговор.

Как-то Нина Васильевна призналась мужу, что очень хочет подержать внука на руках, легонько прижать к груди. Он такой маленький, сладень­кий...

—Ты слышишь, как он нежно поет, часто аукает, с кем-то разговари­вает. А иногда у него пробивается басок, такой мужской, взрослый...

—  Слышу.

—  Ласковым, протяжным «а-а-а» внучек зовет нас с тобою, бабу и деда.

—   Когда позавчера на руках у отца Виктор, глядя в мою сторону, начал аукать, Всеволод громко сказал ему, что это не его, это плохой дед, а его настоящий, хороший дедушка проживает по другому адресу. Я ничего не ответил ему, хотя он, конечно, провоцировал очередной скандал.

—   Вчера я не выдержала, подошла к коляске и улыбнулась ему, — про­должала жена. — Тогда Всеволод взял сына на руки и молча отошел с ним к окну.

Когда Надийные вернулись домой, Нина Васильевна зашла на кухню и поставила сапоги у батареи. В коляске, радуясь жизни, громко аукал ма­лыш, невестка варила ему манную кашу, а бабушка, наклоняясь к батарее, оказалась лицом к лицу с внуком. Конечно, она улыбнулась ему!

—   Не смейте трогать моего ребенка! — крикнула невестка.

—  А я и не трогаю его. Только, пожалуйста, не кричи на меня.

—   Кто тебе дает право вмешиваться в нашу семейную жизнь?! — услы­шал Константин Архипович резкий, чужой голос.

Когда ссора превратилась в скандал, а жена стала между сыном и му­жем («Успокойся, Костя, прошу тебя, посмотри на свое лицо, на белые гу­бы!»), отец написал заявление в милицию.

... В течение последнего месяца несколько раз в день, большей частью вечером, в квартире Надийных стали раздаваться звонки.

—   Вам звонят по поводу обмена, — представилась незнакомая женщи­на.

Людочка решила, что ошиблись номером, затем удивленно ответила, что никаким обменом они не занимаются.

Подобные телефонные диалоги происходили и у Нины Васильевны. Вначале они воспринимались как грубый шантаж, организованный с по­мощью друзей или знакомых Всеволода и Надежды, которые в это время, после очередного скандала, проживали у сватьев. Когда первое потрясе­ние от звонков, возможно, прошло, Надийные попытались выяснить, от­куда же стало известно о размене. Оказывается, объявления об этом были расклеены в трех-четырех районах города.

Теперь Константин Архипович и Нина Васильевна старались внима­тельно выслушивать предложения, спокойно задавать встречные вопросы и так же спокойно отвечать на них, что-то прикидывали, размышляли, на-

356

перед зная, что сейчас никакой обменный вариант вообще неприемлем для них. О разменных объявлениях и телефонных звонках отец ничего не говорил сыну, мать, правда, дважды стыдила его, однако он по-прежнему отрицал свою причастность к ним.

Стеллажи с полками в холле давно уже стали не только внешней, но и внутренней, духовной частью жизни Константина Архиповича. Ежеми­нутное, уже привычное, поэтому незаметное для постороннего глаза об­щение с книгами радовало, а в трудные минуты успокаивало, согревало его. Если книга падала на пол, Надийный словно ощущал физическую боль.

—Осторожней обращайся с книгой, — предупреждал он сына, когда тот был еще школьником, — не роняй ее, пожалуйста, книге больно.

—Больно? — звучал иронический вопрос. — А я и не знал.

В душе Надийный гордился своими книгами, которые собирал всю жизнь. А теперь, при размене квартиры, их просто негде будет размес­тить. Эта мысль, наряду со многими другими, возникающими при слове «размен», тем более — «принудительный», угнетала его.

—Книги придется сдать в букинистический магазин, — однажды вече­ром сказала Нина Васильевна.

Он, конечно, не согласился.

—Во-первых, они нам самим нужны, а во-вторых, мы получим за них гроши: книжный бум уже прошел.

—И все равно, — настаивала супруга, — они не поместятся в кварти­ре, которую Всеволод предлагает взамен нашей, книги мы продадим.

—Вместе с книгами продашь и меня.

—Тебя уже никто не купит, — улыбнулась жена, — старенький.

—Может, как приложение?

—Разве что в нагрузку... Ты не прочел и половины, даже третьей части книг, да уже и не успеешь, если говорить откровенно. Прочитай те, что есть, а затем покупай новые.

—Единственно, чего, кажется, я достиг в жизни, — собрал хорошую библиотеку, но и с ней придется расстаться, — в сердцах сказал Надий- ный. На минуту он представил, как ему будет больно разлучаться с квар­тирой, с книгами, ощутил всю тяжесть неотвратимых волнений и пере­живаний, связанных с переездом, да еще в квартиру, меньшую по площа­ди.

Оказывается, в течение года, скрывая от родителей, Всеволод искал именно такой вариант обмена: малометражная трехкомнатная квартира и однокомнатная изолированная, обязательно — кооперативная кварти­ра. Для себя Надийный-младший добивался именно оплаченной коопера­тивной квартиры и все же нашел то, что хотел! Целых двенадцать месяцев готовился он к размену, искал желаемый для себя вариант, чтобы поста­вить родителей перед фактом. Значит, ссоры и скандалы были запланиро­ваны — только сейчас догадался отец. Все было заранее предусмотрено.

* * *

Заместитель начальника райотдела милиции майор Прудников прово­дил совещание. Надийный, ожидая его окончания, несколько раз повто­рил себе все то, что он сейчас должен сказать. Спокойно, последовательно, убедительно. За время ожидания к двери кабинета, кроме сотрудников, подходили люди разного возраста, и все спрашивали Вячеслава Кузьмича. Оказывается, заместитель начальника РОВД нужен многим!

Никогда ранее Константин Архипович непосредственно не соприка­сался с милицией. Прошел уже не один десяток лет с тех пор, когда Кос­тик Надийный и его сверстники-мальчишки с показным неуважением произносили слово «мильтон», бравируя друг перед другом. Конечно, На- дийный давно уже понимал, что и здесь ежедневно проводится нужная, большая и не всегда благодарная деятельность. Однако по-настоящему глубоко роль работников милиции Константин Архипович понял, вернее, прочувствовал лишь недавно, после того, как встретился с ними в трудное для семьи время.

«Ежедневно милиция в гуще самого трудного — человеческих ошибок, наших моральных, психологических несовершенств и срывов: уговари­вать, убеждать, вновь и вновь доказывать вечные законы справедливости и необходимость их соблюдения, — размышлял он. — До чего разнообраз­ный слой загадочной, противоречивой жизни, целый мир, да еще какой!»

Майор Прудников приготовился выслушать посетителя, несколько се­кунд молчал, ожидая начала разговора. Надийный же вдруг почувствовал, что у него першит в горле: кажется, такое с ним было впервые в жизни.

Вячеслав Кузьмич взял заявление, медленно прочитал его и вниматель­но посмотрел на незнакомого мужчину.

—  Что же это сын так плохо ведет себя?

—   И сын, и невестка совершенно не считаются с нами, — прозвучал растерянный голос.

—   И все же главный виновник нашего знакомства — Всеволод.

—   К сожалению, Вячеслав Кузьмич, вы правы.

Прудников подробно расспросил о сыне, его образовании и месте ра­боты («Учитель?» — переспросил он), когда женился, поинтересовался родителями невестки.

—   На следующей неделе к вам зайдет участковый, капитан Зыков Сер­гей Афанасьевич. Поговорит с вами и с молодыми, разберется на месте, хотя и так, откровенно говоря, положение ясное.

Константин Архипович робко, как-то неуверенно поблагодарил за вни­мание.

—   Конечно, упустили вы сына, уважаемый товарищ Надийный, упусти­ли, — повторил Прудников.

—   Я понимаю, товарищ майор, вот уже полтора года постоянно терза­юсь, с женой не перестаем говорить об этом. Теоретически согласен: сын мой, следовательно, и беда, и ответственность мои. Однако, единственное,

358

в чем признаю себя виновным, — уже стоя продолжал отец, — в хорошем, а в первые десять лет жизни Всеволода — даже в засахаренном отноше­нии к нему.

—Добро не бывает безответным.

—Совершенно верно, — подтвердил Константин Архипович, — ни од­но доброе дело не остается безнаказанным.

«А может я действительно в чем-то виноват перед сыном? — думал от­ец на трамвайной остановке. — Если чем-то и провинился перед ним, то лишь одним — добротой! Да, да! Именно добротой. «Обвиняется в добро­те» — чем не название детективного фильма? На сцену приглашается... Или — слово предоставляется обвиняемому в доброте по отношению к родному сыну Константину Архиповичу Надийному».

В конце недели участковый Зыков и еще один капитан милиции, Евге­ний Ильич, действительно пришли на квартиру Константина Архиповича. Познакомившись, гости сели у окна, Надийный — за стол, Василий Роди­онович медленно опустился в кресло. Словно одна дружная семья после работы собралась на вечернюю беседу — могло показаться со стороны. Однако и в этот раз, к сожалению, разговора не получилось. Сын и невест­ка вновь обвинили родителей в жадности, в том, что они не оказывают им материальной помощи.

—   Неоднократно я предлагала молодым продукты, — с болью звучал голос матери, — но они требовали только денег. А работать на такси и французские духи невестке и сыну я не собираюсь, да и муж запрещает тратить наши деньги им на парфюмерию. И так ею заставили всю ванную комнату.

—   Выход у нас один, — продолжил Константин Архипович и осторож­но притронулся к руке жены, — строить сыну кооператив, однако сватья не поддерживают нас в этом, а сами мы не в силах.

—   После всего, что было с вашей стороны, мы не доверяем таким лю­дям, как вы, — заявил сын.

—   Нам приятно слышать это, особенно от тебя, Всеволод, — ответил отец, — но приходится терпеть. Однако и здесь есть выход. Мы даем вам гарантийные письма, доверенности, заверения, поручительства, как хоти­те, о том, что будем аккуратно выплачивать свою часть кооператива, хотя в нем, безусловно, должно быть и ваше участие, доля молодых, работаю­щих людей.

—   Обещание, заверенное у нотариуса, становится юридическим доку­ментом, приобретает силу закона, — сказал Евгений Ильич.

Постепенно, против воли родителей, как уже было не один раз, разго­вор перешел в спор.

—   Им, видите ли, нужна только большая трехкомнатная квартира, иначе они не могут жить! — заявила Надежда. — А мы с грудным ребен­ком должны ютиться вместе со стариком в одной комнате.

—  Аристократы какие нашлись! — повышенным голосом поддержал ее Всеволод. — Хотят жить, как в Париже. Мы предлагаем им отличный

359

вариант — три плюс один, так они и слышать не хотят. В современной трехкомнатной квартире четыре человека вполне могут разместиться, люди живут и в худших условиях. Зажрались мои предки, иначе их пове­дение не назовешь, — перешел на крик молодой супруг. — Подавай им один вариант размена, ищи второй, а они носом все крутят.

—  Жаль, сила у меня не та, что раньше была, — вступил в разговор Ва­силий Родионович, — немец ее забрал, а вместо доброго здоровья шрам на всю спину оставил.

—Пожалей еще, дед, что вожжей в сенях нет, — с издевкой перебил его внук.

—   Будь у меня сила, я бы подыскал что-нибудь другое, но ты, упырь, на­долго запомнил бы наш разговор, еще и сыну своему заказал бы.

—   Опоздал ты, дед, со своим домостроем, руки коротки. Не те времена пошли. Сейчас при нанесении телесных повреждений снимаются побои и дело передается в суд. Все это выполняется очень просто, в элементе, по­рядок должен быть во всем, порядок и закон.

—Для нас всю жизнь был один закон — слово отца и матери! Мы вос­питывались и жили по родительским законам.

Всеволод бросил на деда презрительный взгляд.

Нина Васильевна хотела что-то добавить к сказанному дедом, однако только вздохнула и поднесла мокрый платок к глазам...

—   В кои-то веки такое было, чтобы дети подавали в суд на родителей своих? — возмущался Василий Родионович. — И откуда у тебя все это взя­лось, Сева?

—   Ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца, — сразу же последовал язвительный ответ.

—   На этот раз, Всеволод, ты прав: ни в моем роду, ни в роду твоей ба­бушки таких выродков не было, — твердо заявил Василий Родионович. — Мой отец вернулся с мировой войны и вскоре умер. И его родной брат, мой дядя, воевал и тоже был тяжело ранен. Оба жили и работали честно, по совести и закону, хоронили их всем селом.

—  Твои воспоминания давно уже никому не нужны, они устарели, — перебил внук деда, — их не используют даже в мемуарной литературе.

«Говорит с нескрываемым презрением к родителям и деду, а ведь та­кой молодой!» — подумал Евгений Ильич.

—   Где бы я ни работал, мне всегда премии давали: и поросят, и ягнят, и отрезы на костюм, и велосипед. И отец твой с матерью работают, на вре­мя не смотрят, дай Бог тебе побольше унаследовать от них! Клеветать на отца и мать! — никак не мог успокоиться старик. — Какой позор! Да в на­ше время все село отвернулось бы от него. Был у нас один такой грамотей, тоже с родителями собирался судиться. Оборотень прозвали его. После этого исчез куда-то, как в воду канул.

—  Ты живешь в городе, — уточнил Всеволод.

—   Выучил дед внука родного, ничего не скажешь! Когда водил тебя в са­дик, прохожие на улице останавливались, сколько лет спрашивали, удив-

360

лялись, что такой умный мальчик. С шести лет провожал тебя на курсы английского языка, в бассейн, затем — в школу. Глаз не спускал, все время следил за тобой, чтоб не упал, не ушибся, старался везде руку подложить. Лучшей нянькой называли меня во дворе. Ты шага не мог сделать без ме­ня. И за все это теперь хочешь выгнать меня из квартиры? Сколько лет по крупице собирали в нее, а теперь все надо разрушить?! Сердце кровью об­ливается, когда думаю об этом.

В разговор хотела вступить Надежда. Она собиралась напомнить деду о том, что один раз они убрали в его комнате, а он все еще недоволен ими. Однако, взглянув на лица работников милиции, решила помолчать.

—   Горячее тебе спасибо, Сева! Вынянчил я тебя, выходил, а теперь ты комнату у меня, старика, забираешь?! В детстве ты много всяких вопросов задавал мне, — продолжал после паузы Василий Родионович, — откуда моря взялись, почему самолет летает, почему Гитлер напал на нас... И про все я тебе старался рассказать, про войну — особенно. Сам ведь я ее пере­жил, считай, с первого и до последнего дня, но я даже подумать не мог, что когда ты вырастешь, то будешь воевать со мной, со своим отцом и ма­терью. Почему же ты не спросил меня ни тогда, ни сейчас, надо ли разме­нивать квартиру родителей?

—   Вспомни, дед, что еще при царе Горохе было.

—   Кормил и поил тебя, антихриста, ведь родители твои все время на работе были. Как же ты мог вырасти с такой жестокой душой?

«Действительно, — в какой уже раз подумал Константин Архипович, — как же ты, Всеволод, учитель, смог поступить так? Чему же будешь учить детей? Параграфам и страницам учебника, домашним заданиям «от енти до енти»? Согласись, Всеволод Константинович, сейчас этого очень мало. И для детей, и для себя, если ты хочешь стать настоящим учителем. Нельзя учить хорошему, а самому поступать по-плохому...»

—  Ты понимаешь, дед, что нам негде жить?

—   Вот тебе на, жить негде! Живете на частной квартире, родители же платят за нее, живите у Нади. А почему не хочешь, чтобы кооператив вам построили?

—  Долго ждать тот кооператив придется.

—   В сорок шестом, когда я вышел из госпиталя, мама твоя, бабушка и дядя Володя жили в землянке.

—   Ну, дед, это ты уж перегнул! Такой вариант нам совсем не подходит.

Отец хотел сразу же ответить сыну, но решил, что сорвется. Поэтому

внимательно посмотрел на участкового, затем перевел взгляд на Евгения Ильича, немного успокоился и только после этого сказал:

—   Ты молод, Всеволод, все у тебя впереди. Вот и начинай самостоятель­ную жизнь не с размена квартиры родителей, каждый из которых прора­ботал двадцать с лишним лет, прежде чем получить ее. Тебе же предлага­ли назначения по всей стране, на новом месте в ближайшее время гаран­тировали получение квартиры, ты испугался жизни, спрятался за юбку жены. Молодая семья, грудной младенец, непредвиденные трудности, за-

361

явил ты при распределении. Паразитируешь на гуманизме наших зако­нов!

—Ты даже откровенно смеялся над отцом, — вспомнила Нина Василь­евна, когда он говорил, что молодой специалист, независимо от семейно­го положения, не должен иметь ни юридического, ни морального права оставаться работать в большом городе. Он обязан, именно обязан, повто­рял отец, перед народом и своей совестью, ехать по распределению туда, где больше всего нужен. Не в столицах союзных республик и не в област­ных центрах, а в селах и поселках городского типа должна начинаться трудовая биография молодого специалиста — вот что говорил тебе отец.

Всеволод заставил себя рассмеяться, вслед ему заулыбалась и Надежда.

—  А зачем мне ехать на село? — с вызовом ответил он. — Разве что пре­одолевать трудности? У меня городская прописка, хорошая квартира, мне и в городе неплохо. Пусть на село возвращаются те, кто приехал из него, им и лопаты в руки — вперед, ребята!

—Жизнь — это и есть преодоление трудностей и обязательно — в мо­лодом возрасте, — уверенно продолжал отец. — Не на развалинах кварти­ры родителей надо строить свою жизнь и не на их слезах и бюллетенях о временной нетрудоспособности... — Константин Архипович хотел про­должить мысль, но, почувствовав на себе взгляд жены, остановился.

—   Какая квартира у ваших родителей, Надежда Тихоновна? — ровным голосом спросил участковый.

—   Неплохая.

—  Однокомнатная или двухкомнатная?

Надежда и Всеволод молчали, словно не расслышали или не поняли во­проса.

—   Изолированная трехкомнатная квартира, сейчас у них на каждого члена семьи приходится по отдельной комнате, — ответила Нина Василь­евна вместо невестки.

—  У вас тоже трехкомнатная, — сказал Всеволод.

—Какой же ты подлец! — не выдержал отец.

—  Я требую зафиксировать эти слова в протокол, товарищ капитан. Ос­корбление моей личности, гражданского достоинства. Он хочет разру­шить мою семью — нашу социалистическую ячейку.

—   И на заседании административной комиссии, и на суде, и где угодно я повторю, что ты подлец!

—   По какому праву, разрешите задать вопрос? — ехидно спросил Все­волод.

—   По праву отца! Отец имеет право, даже обязан сказать сыну, кто он есть. Твоей матери вчера вызывали «скорую помощь»...

—  А сегодня она спокойно разгуливает по квартире, — бесстрастно ут­верждал Всеволод.

Константин Архипович с негодованием посмотрел на сына.

—  Двадцать три года тому назад, — тихо сказал он, — твоей матери в роддоме выдали справку о трудных, патологических родах. Она едва не

362

поплатилась своей жизнью... лишь бы ты жил... Ты не только плохой сын, но и моральный преступник: обижать мать может позволить себе лишь ничтожный человек.

Неожиданно Надийный умолк, ощутив укол в левой части груди. Уже около года его тревожили боли в сердце. Раньше вообще не знал, где оно находится, а сейчас стоило ему нагнуться, глубоко вздохнуть, как сразу же возникала тупая боль. Ее порождал словно бы осколок, неизвестно как оказавшийся в груди. Впрочем, выражение «неизвестно как» не совсем верно: отец знал причину... Первое время старался не обращать внимания на болевые ощущения, просто не замечать их, затем об «осколке» при­шлось рассказать жене, пойти на прием к участковому врачу.

Все в комнате замолчали, глядя на Константина Архиповича, который внезапно стал белым, словно стена, и никак не мог вздохнуть полной гру­дью. Если бы кто-нибудь в эту секунду появился здесь, то подумал бы, что между родителями и сыном наконец наступил долгожданный мир, более того, никакого конфликта между ними и не было.

—Действия Всеволода Константиновича и Надежды Тихоновны про­тиворечат закону, я уж не говорю о морали, — нарушил тревожную тиши­ну участковый. — В вашем возрасте стыдно что-либо требовать от родите­лей, тем более непозволительно устраивать дебош в их квартире. О том, что вы, Надийный Всеволод Константинович, предупреждены об ответ­ственности за нарушение порядка в квартире, распишитесь в акте.

Участковый подал Всеволоду бланк, заполненный им во время беседы. Надийный-младший внимательно прочитал его, спросил, можно ли доба­вить свое мнение, а, получив разрешение, дописал что-то и расписался.

—Материалы о ваших скандалах будут переданы на рассмотрение ад­министративной комиссии райисполкома, — закончил капитан Зыков. — О дне заседания комиссии мы сообщим дополнительно.

На следующий день Надийный встретил на улице Евгения Ильича.

—Не повезло вам с невесткой, Константин Архипович, — словно воз­вращаясь к вчерашнему разговору, сказал капитан. — Не повезло! Злой она человек, своенравный, с тяжелым характером. Знаете, вчера я бук­вально чувствовал, как она исходит злостью. За девятнадцать лет службы в милиции насмотрелся я на разных людей, думаю, что и в этом случае не ошибаюсь. А сын ваш у нее под каблуком, по крайней мере, такое у меня сложилось мнение. Извините, говорю откровенно, понимаю, вам больно, я ведь тоже отец.

—   Ну что нам делать, дорогой Евгений Ильич? Не учил же я, да и не мог учить сына плохому. Поверьте, не пьяница, не вор я и не картежник, мать Всеволода преподаватель, кандидат технических наук, дед его всю жизнь хлеб сеял, пятерых детей воспитал, Родину защищал. Как видите, семья вполне благополучная.

—   Благополучная... Кто знает, Константин Архипович, всегда ли идет благо, которое получают наши дети от нас, им на пользу. На юрфаке нам преподавала этику Маркова Лия Геннадиевна, тогда она была кандидат

363

психологических наук, лет пять назад защитила докторскую. Вот уж на­стоящий соловей! Мы заслушивались ее лекциями о красоте, любви, вос­питании молодежи и, конечно, о семейных отношениях.

—Она читала и у нас, — сразу же вспомнил Лию Геннадиевну Надий- ный. — Молодая, красивая женщина. На ее лекции мы спешили, словно на праздник. Действительно, златоуст.

—Так вот, она читала нам лекции о семье, а ее дочь трижды была заму­жем. В начале этого месяца мне пришлось беседовать с ней... Откровенно говоря, — понизив голос, признался Евгений Ильич, — мы с женой все ча­ще задумываемся над завтрашним днем, боимся, чтобы не вышло, как у вас, Константин Архипович.

Надийный с нескрываемым уважением, даже признательностью по­смотрел на капитана милиции.

— А если завтра, — с тревогой закончил Евгений Ильич, — мой сын приведет невестку и потребует размена квартиры, а через три-четыре го­да дочь выйдет замуж и разменяет оставшуюся площадь, что же нам с же­ной на старости лет останется?!

* * *

«Как отвратительно обращается Всеволод с мамой и папой! — возму­щалась Людмила. — А еще сын называется. Я должна обо всем поговорить с ним, обязана защитить своих родителей, — твердо решила она. — Как только увижу братца, сразу же выскажу ему все».

Всеволод пришел домой неожиданно. И не только для Людмилы. С тех пор как они снова перекочевали к родителям Надежды, брат редко бывал дома, а звонил еще реже. Приходил, как правило, днем, когда никого, кро­ме дедушки, в квартире не было. Увидев Всеволода, Людмила поздорова­лась с ним. Он небрежно ответил и направился в комнату Василия Родио­новича.

—Мне надо серьезно поговорить с тобой, — начала Людмила разговор, к которому так тщательно заранее готовилась.

—Со мной? — глухо переспросил Всеволод и внимательно посмотрел на сестру: удивил ее отчужденный тон. — Да еще и серьезно?

—Ты комсомолец, Всеволод, учитель истории в школе, а так грубо ве­дешь себя с дедушкой, мамой и папой! — громко произнесла она первую фразу, давно уже выученную на память. — Как ты мог решиться на раз­мен квартиры своих родителей? Два раза после разговора с тобой маме вызывали «скорую помощь»... Ты не имеешь права так поступать, как те­бе не стыдно?!

—Не лезь не в свои дела, Людка, — холодно прозвучало в ответ. — По­няла? У меня принципиальный спор с «предками» из-за положенной мне части квартиры, на которую я имею полное право.

—Не называй так папу и маму!

—Считай, у тебя родители одни, у меня — другие!

Такого ответа Людмила никак не могла предвидеть, хотя не раз и не два старалась предугадать слова брата и свои ответы на них. На мгновение она просто растерялась, а затем разразилась гневной скороговоркой.

—Как это «не в свои дела»? Что значит «не лезь», «предупреждаю по- хорошему»?! Ты не должен так безобразно вести себя с самыми близкими людьми!

—Близость — понятие временное: сегодня — близкий, завтра — даль­ний, послезавтра — вообще скрылся за горизонтом.

—Если бы наш историк, Борис Васильевич, поступал с родителями так, как ты, весь наш класс отказался бы от его уроков.

—И ты выступила бы в роли организатора отказа? — последовал иро­нический вопрос.

—  Да!

—Знаешь, сестренка, меня твой Борис Васильевич совершенно не ко­лышет, равно как и то, будешь ли ты присутствовать на его уроках.

—Я пойду в комитет комсомола твоей школы, выступлю на комсо­мольском собрании и расскажу всем, как ты относишься к своим родите­лям. Ты злой, черствый человек, у тебя нет сердца!

На минуту Всеволод оторопел. Он никак не мог понять, где и когда се­стра научилась так рассуждать? До его женитьбы она ведь была совсем ре­бенком. С удивлением слушал сестру, не понимая, откуда у нее взялось столько уверенности в своей правоте.

—   И я всем расскажу в школе, предупреждаю заранее, — горячо закон­чила Людмила, — о твоих кознях!

—   Ты с ума сошла! — испугался Всеволод. — Хочешь опозорить меня на работе? Родная сестрица называется!

—   Ты сам опозорил себя в глазах мамы и папы, в глазах всех наших родственников, — твердо, словно приговор, произнесла Людмила. — Между прочим, вспомни свои походы на папину работу и свои заявления!

Всеволод хотел возразить, сказать сестре что-то грубое, обидное, но ка­кая-то внутренняя сила ее слов остановила его.

—Недавно я нашла твое сочинение на тему «Образы русских женщин в творчестве Некрасова».

—   Ну как, понравилось?

Несмотря на то, что сочинение было оценено на «пять», она не спеши­ла с ответом. Ее молчание Всеволод истолковал по-своему.

—   То-то, малая, — ласково-покровительственно сказал он, стараясь ес­ли не сгладить, то хотя бы приостановить развитие совершенно неожи­данного для него конфликта. — Учись у старшего брата.

—Ничему хорошему у тебя научиться нельзя!

—Как это нельзя?! — возмутился Всеволод. — И что за тон в разговоре со старшими?! У кого ты этому научилась?

—  У тебя!

—Как это прикажешь понимать?

—  Очень просто: разве ты забыл, как сам обращаешься с мамой и па-

365

пой? Учитель называется... — на ее лице появилась презрительная усмеш­ка.

—Ты что, сдурела? — с нескрываемой злостью закричал Всеволод. — Или по шее хочешь схлопотать?!

Во время разговора с братом Людмилу жгла его фраза «Считай, у тебя родители одни, у меня — другие»... Как у него язык повернулся сказать та­кое?

—Если мои мама и папа тебе не родители, то и я тебе не сестра! — ре­шительно заявила она. — И попробуй пальцем ко мне притронуться! Я обо всем напишу в «Комсомольскую правду»!

—О чем же напишет сестренка на родного брата?

—О том, какой ты есть, молодой учитель...

* * *

В широком коридоре, ближе к двери с табличкой «Зал», сидело пятнад- цать-двадцать человек, преимущественно молодежь.

—А их-то что привело сюда? — искренне удивился Константин Архи­пович. — Неужели все конфликтуют со своими родителями? Правда, — осмотрелся он, — этот мужчина моего возраста, те двое, возможно, стар­ше.

—Через пять минут все узнаем, — ответила жена.

—   Вы присутствуете на заседании административной комиссии испол­кома районного Совета народных депутатов, — сказал приглашенным мужчина, сидящий в центре полуовального стола. — Комиссия рассмат­ривает факты нарушения гражданами и должностными лицами сущест­вующих законоположений. Решение административной комиссии может быть направлено по месту работы для общественного осуждения. На ли­цо, допустившее нарушение, может быть наложен штраф.

Надийные, как и все присутствующие в зале, внимательно слушали.

—   Решение комиссии может быть обжаловано в десятидневный срок. Моя фамилия — Русан, зовут Юрий Алексеевич, — представился мужчи­на. — Должность — секретарь комиссии.

Голос Юрия Алексеевича был уверенный, твердый, но не жесткий. Чув­ствовалось, что за плечами у него годы нелегкой жизни. Говорил спокой­но, убедительно.

—   Мне кажется, секретарь комиссии порядочный, справедливый и, должно быть, добрый человек, — тихо сказал Надийный.

—Не спеши загадывать наперед, — прошептала Нина Васильевна, — послушаем, что он скажет нам.

На комиссию были приглашены Надийные Константин Архипович, Нина Васильевна, Всеволод Константинович и Надежда Тихоновна, одна­ко двое последних на заседании отсутствовали.

Сначала комиссия рассмотрела факт неэкономного расхода топлива в цехе какого-то предприятия. Затем пять или шесть молодых женщин

366

объяснили причины порчи своих паспортов: ребенок оторвал фотографию и принес маме на кухню... У одной женщины паспорт менялся в связи с переходом на фамилию мужа.

—Почему своевременно не сделали этого? Или не доверяли супругу? — с мягкой улыбкой спросил Юрий Алексеевич.

—Мужу я поверила сразу... Просто сначала забыла о паспорте, а потом Оксаночка родилась.

Молодого высокого парня за появление на работе в нетрезвом состоя­нии оштрафовали на пятьдесят рублей. «Странно, как-то несерьезно он ведет себя, — подумал Надийный. — Вначале говорил, что на работе не пил, затем, когда ему зачитали его же объяснение, сказал, что отметил день рождения, выпил всего лишь стакан шампанского... »

—   Чувствую, наше заявление будет рассматриваться последним, — на­клоняясь к мужу, сказала Нина Васильевна.

—   Под занавес, еще лучше — на десерт.

—Здесь можно обойтись и без твоих глупых шуточек, — вздохнула же­на. — Даже не знаю, как пережить этот позор.

—   Надийная Надежда Тихоновна, — наконец объявил секретарь ко­миссии.

—   Есть отец мужа Надежды Тихоновны, — встал и представился Кон­стантин Архипович. Вслед за ним встала Нина Васильевна.

—   Расскажите, пожалуйста, нам, Константин Архипович, что произо­шло в вашей семье?

Надийный коротко ответил по сути дела, стараясь говорить, с его точ­ки зрения, о главном.

—   Нас просто не считают за людей, — добавила Нина Васильевна. — Как я ни старалась угодить невестке, все делала за нее и в комнате, и на кухне, но с ее стороны я слышала одни оскорбления.

—   Каждая хозяйка хочет иметь свою кухню, — заметила пожилая жен­щина за столом комиссии.

Нина Васильевна попыталась подробнее рассказать о том, что произо­шло после свадьбы, однако голос ее неожиданно задрожал, и она заплака­ла.

—   Не расстраивайтесь, пожалуйста, мы вас хорошо понимаем и сочув­ствуем, — успокоил ее Русан.

—   Нам, — встал с места Надийный, — очень стыдно перед членами ко­миссии, и мы просим у всех прощения за то, что отняли ваше время, но положение сложилось критическое. Просто у нас не было другого выхода.

—   Спасибо, Константин Архипович и Нина Васильевна, за откровен­ность. Думаю, вопросов больше нет? — спросил секретарь у членов комис­сии.

—   Надийный был у меня, — услышал Константин Архипович голос майора Прудникова, который тоже сидел за столом. — Конечно, тяжело приходится сейчас родителям, но все это надо было предвидеть раньше.

И вновь (в который уж раз!) отец подумал: «Когда же мы перестали по-

367

нимать друг друга, Всеволод, на каком перекрестке разошлись наши пу­ти?.. »

—Послушайте, пожалуйста, моего дружеского совета, — обратился се­кретарь комиссии к Надийному, — переговорите еще со Всеволодом, один на один. Это же ваш сын, даже не дочь, а сын, — с ударением на сло­ве «сын» повторил он. — Так уж природой завещано, дочь больше тянет­ся к матери, а сын — к отцу. Все лучшее отцы стараются передать сыно­вьям, сын морально не имеет права не понять отца. Не может, не имеет права не понять отца, — как показалось Константину Архиповичу, с бо­лью в голосе повторил Русан.

* * *

На следующий после заседания админкомиссии день Нина Васильевна пригласила мужа посмотреть квартиру, найденную Всеволодом для обме­на.

—Он говорит, мы почти ничего не теряем. Квартира, как и у нас, трех­комнатная, недавно в ней сделан ремонт, пятый этаж девятиэтажного здания, тот же район... — сказала жена.

—«Почти ничего не теряем»... Собственно говоря, а почему мы долж­ны терять?! — вспыхнул Константин Архипович. — За что нам такая бла­годарность? И ведь не исключено, суд удовлетворит иск Всеволода. Все мо­жет быть. Ему «положено»... Разве за то, что всю жизнь жил в свое удоволь­ствие, заботясь лишь о том, как бы не переусердствовать в учебе или в ра­боте, ему еще и «положено»?! Разве Всеволод — инвалид Отечественной войны, ветеран труда или воин-интернационалист?

—Говорят, Костя, закон на стороне Севы, — робко сказала жена, ког­да они вышли из дому.

—Мягко говоря, весьма любопытный, даже забавный закон, поддер­живающий детей в их позорной тяжбе с родителями. Юристы утвержда­ют: да, в подобной ситуации по закону «положено», а затем в откровенной беседе сами признают, что это глупо, но закон есть закон... Странная арифметика: четверо против размена квартиры, один — за. Четверо — это старик, отдавший жизнь колхозу, инвалид Отечественной войны (между прочим, на его руках вырос Всеволод), отец и мать истца, за плечами у ко­торых тоже не один десяток лет работы, и его младшая сестра, девятик­лассница. Один — это двадцатитрехлетний красавец, без году неделя спе­циалист и отец с таким же стажем, вчерашний выпускник института, ес­тественно, полный сил и энергии молодой человек. Жаль только, свою энергию он расходует не по назначению. Сколько лет совместной жизни шли мы к этой квартире, наконец-то получили ее. Живите и радуйтесь! И вдруг — на тебе! — принудительный обмен. Если тебе хорошо, ты не вол­нуйся, это скоро проходит, — вспомнил Константин Архипович услышан­ный недавно каламбур и надолго замолчал. Но не умолкли тревожные и болезненные мысли, день и ночь не дающие ему покоя.

368

«Конечно, можно было найти вариант, удовлетворяющий обе стороны, — думал Надийный. — Однако на это нужно время. Всеволоду же не тер­пится, он спешит разорить гнездо, в котором вырос, разменять квартиру до ухода в армию. Разменял родителей, теперь наступил черед квартиры. Дважды сын приходил от сватьев ночевать домой, — почему-то вспомнил Константин Архипович. — Угрюмый, небритый, изрядно выпивши, со своими пожитками в спортивной сумке «Адидас».

Открыв дверь сыну, отец тогда ничего не спросил у него, только сказал:

—  Ложись, отдыхай, твое место никем не занято...

Утром, конечно, все выяснилось. Сосед отмечал день рождения, засиде­лись допоздна, Надежда дважды приходила за Всеволодом, он отказывал­ся идти, говорил, что успеет, живем-то на одной площадке. Вот и выстави­ли его вещи за дверь.

—Давай построим тебе кооператив, наймем частную квартиру, но не торопи события, не гони в шею с обменом и не позорь нас! — снова пред­ложили мать и отец сыну. — Скоро ты пойдешь в армию, да и у родите­лей твоей жены отличные квартирные условия, жили у нас, поживете те­перь у них.

—   Я не хочу ждать кооператива, не желаю быть примаком, мне нужна моя квартира, мне положено, — снова последовал ответ.

«Положено»... Ох, как не нравится Надийному это слово. Хотя надо еще посмотреть, в соседстве с какими другими словами оно стоит. К при­меру, выражение «Сделать больше, чем положено!» давно стало девизом его жизни. Жажда работы, при которой он, кажется, никогда не уставал, но не жажда требовать «положенное»... Больше и лучше положенного, на «пять с плюсом» — вот к чему он стремился все прожитые годы!

«Да откуда оно пришло к нам, русским людям, испокон веков — лю­дям труда, это скользкое слово бездельников и нахлебников, где его кор­ни? — вновь и вновь спрашивал отец сам у себя. — Двадцать три года про­жить в свое удовольствие — «положено», свадьба за счет родителей — ко­нечно, «положено», размен родительской квартиры в благодарность за все, сделанное сыну, — оказывается, тоже «положено»... Когда же окон­чится это страшное, чреватое многими последствиями «положено», до ка­ких пор великовозрастные дети будут прочно и благополучно, под надеж­ной защитой закона, восседать на шее своих родителей? Когда же насту­пит и для них настоящее «положено» — повседневный упорный труд, че­стная, скромная, трезвая жизнь, если не понимание и не уважение роди­телей детьми (Бог с ними!), то хотя бы не притеснение и не ущемление их?»

Неожиданно Константин Архипович представил себе: суд удовлетво­рил исковое заявление Всеволода, вынес решение о принудительном об­мене, а четверо не согласились с ним, с этим самым решением. Что тогда? Решение суда должно быть исполнено — это понятно. Значит, насильно выведут из десятки лет занимаемой, обжитой ими квартиры и отправят в

369

ту, которую подыскал для них Всеволод. Надо отдать ему должное: посту­пил он жестоко, заботясь лишь о себе, а вернее, исполняя волю чужих лю­дей. Подходит квартира родителям истца или не подходит, нравится или не нравится — это никого уже, и в первую очередь Всеволода (!), не инте­ресовало. «Вещи, допустим, перевезут, — продолжал рассуждать Констан­тин Архипович, мельком взглянув на супругу, — это просто. Но как посту­пят с нами, жильцами этой квартиры, не желающими расставаться с ней? Просто выведут под руки и оставят во дворе?»

Все это проносилось в голове Надийного в то время, когда он молча шел рядом с женой.

—А вот и дом номер одиннадцать, — прервала супруга тяжкое гнету­щее молчание.

Дверь им открыла молодая, стройная женщина в джинсах.

—Пожалуйста, проходите, — последовало любезное приглашение. — Квартира у нас удобная, в хорошем состоянии, все мы довольны ею.

«Зачем же тогда участвовать в принудительном обмене нашей кварти­ры, готовиться к выступлению на суде в роли заинтересованного лица?» — чуть не сорвался вопрос у Константина Архиповича, но он сдержался.

—   Проходите, пожалуйста, в комнаты, смотрите, — повторила хозяйка. — Обувь не надо снимать, — предупредила Константина Архиповича, за­метив, что он ищет тапочки. Взглянув на лица пришедших, добавила уже менее радостным тоном: — Коридорчик у нас узенький, вы сами это по­чувствовали, но ничего, мы привыкли.

Надийные поблагодарили за приглашение и робко вошли в комнату.

—   Простите, как вас зовут? — спросил Константин Архипович у хозяй­ки квартиры.

—   Ира.

—  А отчество?

—Это не обязательно, можно просто по имени.

Небольших размеров проходная комната, естественно, не вызвала вос­торгов. Единственное, что приятно обрадовало Надийного, — это доброт­ный книжный шкаф. Он подошел к нему, быстро пробежал глазами по корешкам книг.

—Это наша гостиная, — нарушила неловкое молчание хозяйка.

—   Сколько лет вашей дочери? — спросила Нина Васильевна, рассмат­ривая развешанные по всей стене многочисленные детские фотографии.

—На прошлой неделе исполнилось шесть, — охотно, с улыбкой отве­тила молодая мама, — мы уже собираемся в школу.

Во второй, еще меньше предыдущей, комнате, тоже стоял книжный шкаф. Не во всю стену, как в гостиной, однако достаточно вместительный. Пушкин, Чехов, Куприн, Симонов, Распутин...

На средней полке шкафа его внимание привлекла большая школьная фотография. Константин Архипович всегда с нескрываемым интересом рассматривал подобные снимки, наперед зная, что обязательно увидит на лицах выпускников вечное удивление молодости, что-то близкое, знако-

370

мое, задорное и трогательно-задумчивое, мечтательное и немного груст­ное. В широко раскрытых глазах юности — наивность и упрямство совсем еще молодых людей, которые только что повстречались с первыми труд­ностями и недоразумениями. Повстречались и никак не могут мирно, без внутренних конфликтов и моральных неурядиц разойтись с ними: а как же школьная программа, ее объяснения жизни и вечные сочинения на те­му «Кем быть?»

«Маркелова И. Л.» — прочитал Надийный под овалом одной их карто­чек. «Приятное девичье лицо, спокойный, правда, несколько холоднова­тый взгляд, — бесстрастно фиксировала мысль. — Почти не изменилась внешне Ирина Маркелова... Постой, Маркелова? Уж не дочь ли моего ста­рого друга? — моментально обожгла догадка. — Ну и ну! Вот будет здоро­во!»

—   Простите, Ира, вы, случайно, не дочь Лени, Леонида Андреевича Маркелова? — сдерживая волнение, спросил Константин Архипович.

—  Да, в прошлом году папа с мамой получили новую квартиру, а нам оставили свою. Перед отъездом папа сделал нам ремонт, — подчеркнула хозяйка.

—Леня Маркелов — мой товарищ почти тридцатилетней давности, ко­гда-то мы с ним вместе работали, наши столы стояли рядом.

Ирина, естественно, была удивлена таким странным совпадением, од­нако ничего не сказала.

—   Нина, я работал с отцом Ирины, — с радостью и одновременно с чувством какой-то неловкости и даже смущения сказал Надийный жене, которая прошла в третью комнату. Мы и по сей день остались в добрых отношениях, правда, видимся редко, случайно, однако всякий раз оба ра­дуемся неожиданным встречам. Последний раз мы разговаривали года полтора назад.

—  Третья комната — детская, в ней спит Лариса. — Ирина не сказала о размере детской, впрочем, в этом не было необходимости. Из трех ком­нат детская оказалась самой маленькой.

Когда осмотр был закончен, все снова зашли в гостиную. По выраже­нию лица жены Надийный сразу понял, что квартира ей не понравилась. Да и не могла она понравиться никому, за исключением разве Всеволода, одержимого одним желанием — разменять.

—   Ира, вы были у нас? — нарушила молчание Нина Васильевна.

—  Да, ваша квартира нам вполне подходит.

—  Жаль, что вы с мужем смотрели ее в отсутствие хозяев. Нас как раз не было дома, а Людмилу, нашу дочь, Всеволод просто выгнал во двор.

—Ваши отношения с сыном нас совершенно не касаются, — реши­тельно заявила хозяйка. — Не мы искали его, а он нашел нас.

В воздухе, как говорится, запахло порохом.

—   Сколько человек живет здесь? — спросил Надийный, желая как-то смягчить обстановку.

—  Трое, — сухо прозвучал ответ. — Я, муж и дочь.

371

—  А нас четверо. Больному старику обязательно нужна отдельная ком­ната. Да и дочь у нас почти взрослая, — словно рассуждая вслух, сказал Константин Архипович.

На некоторое время в гостиной стало совсем тихо. Три взрослых чело­века, хорошо понимая положение, в которое их поставил Всеволод, дума­ли над тем, что предпринять дальше, как найти выход из тупика.

О том, что время, отведенное на обдумывание, истекло, присутствую­щим напомнила кукушка. Семь раз бесшумно открывались дверцы ее из­бушки, и ровно столько же раз она настойчиво повторила свое «ку-ку». Однако на этот раз людям не надо было загадывать, кто сколько лет про­живет — не в лесу и не на лужайке происходит беседа, а в малометраж­ной трехкомнатной квартире «вертолет»... Как только за птицей захлоп­нулись дверцы, в комнате раздалось громкое, Надийному показалось, что оно много-много раз сильнее обычного, тиканье часов. Можно было пред­положить, часы имеют не одну тонну веса и отлиты они из чугуна или ка­кого-либо другого металла, из которого в свое время отливали пушки и ядра, цепи и корабельные якоря. Несколько минут люди, присутствую­щие в комнате, молчали, словно ощутив на себе тяжесть времени.

—   Как вы помните, Ира, в нашей квартире есть передняя, холл, кухня несравнимо больше вашей, все три комнаты раздельные, лоджии... Мне даже трудно, — продолжала Нина Васильевна, стараясь унять то ли волне­ние, то ли возмущение, — перечислять все преимущества нашей кварти­ры.

—   Не забывайте, мы даем вашему сыну однокомнатную, полностью выплаченную кооперативную квартиру площадью четырнадцать и семь десятых квадратных метра!

—   Кто в ней живет сейчас? — спросил Надийный, лишь бы что-нибудь сказать.

—   В ней жила бабушка, папина мама.

—   Костя, какое это имеет значение, кто там живет. Поймите, Ира, мы не хотим, не желаем этого обмена, он нам совершенно не нужен. — Глаза Нины Васильевны наполнились слезами... — Этот обмен для нас как гром среди ясного неба.

—  Допустим, ясного неба давно уже нет над вами, Нина Васильевна, Всеволод нам все рассказал... Как только можете вы, взрослые люди, роди­тели, так безжалостно относиться к родному сыну?

Покраснев, Нина Васильевна раскрыла сумочку и начала что-то быст­ро-быстро перебирать в ней — искала носовой платок. На внутренней стороне сумочки сверкнули до боли знакомые родителям фотографии Всеволода: первоклассник, выпускник школы, студент.

—Да, Ира, — вступил в разговор Константин Архипович, — согласны, мы действительно оказались плохими родителями, а Всеволод — хоро­шим, даже отличным сыном. Теперь, к сожалению, ничего не вернешь и ничего не изменишь. И все же — позвольте, пожалуйста, нам самим ре­шить эту проблему до конца.

372