ЗАПОЗДАЛОЕ ПРИЗВАНИЕ

В школе Коля Бондаренко любил русский язык и литературу, историю, географию, конечно, военное дело и физкультуру. Он много читал (бессистемно, как и все в его возрасте), часто заходил в книжные магазины, используя деньги на школьные завтраки не по назначению. Готовясь к сочинениям, подолгу рыл­ся в домашней библиотеке. С шестого класса вел дневник.

Когда Инна Ивановна, учитель русского языка и литературы, тайная симпа­тия всех мальчишек-десятиклассников, сказала, что существительное «галерея» пишется с одной «эль», сразу же последовала реплика Николая:

—  В Большой Советской Энциклопедии слово «галерея» написано с двумя «эль». Кому же верить, Инна Ивановна, вам или энциклопедии?

—  Во-первых, Бондаренко, не перебивайте. Умение слушать — признак куль­туры. Во-вторых, я вам неоднократно говорила, что, кроме авторов и названий произведений, рекомендуется помнить их год издания: книги, как и люди, старе­ют.. Книги имеют свою судьбу, — любила повторять она афоризм древних.

Если Инна Ивановна просила ручку, чтобы отметить в классном журнале от­сутствующих или поставить неудовлетворительную оценку, Николай вполголо­са произносил горьковскую фразу: «Не давайте Романовым денег на убийства..»

—  Вам надо поступать на юрфак, Николай, станете адвокатом, а сейчас — прошу к доске. Не забудьте, пожалуйста, дневник.

Уроки Инны Ивановны посещали учителя из других классов и школ, обяза­тельно — все проверяющие. Возможно, она и привила Николаю уважение к ли­тературе, желание познать, с возрастом — открыть ее для себя.

Увиденное или услышанное, интересный факт, отдельное слово курсант военного училища, лейтенант, после сокращения Вооруженных Сил — комсо­мольський, партийный работник, служащий Бондаренко записывал в блокноти­ки. Просто так, для души. Особенно много впечатлений давали встречи с людьми: интересно наблюдать, сопоставлять, учиться у них. Человек напоми­нает радугу, самоцвет, порою — настоящую россыпь драгоценных камней. В каждом из нас всегда есть что-то новое, интересное, каждый человек красив по-своему. Некрасивых людей не бывает.

Вскоре после демобилизации Николай завел специальную тетрадь для лите­ратурных записей, в которую переписывал самое интересное из блокнотиков. Маленький, изготовленный из отходов бумаги, он свободно помещался в правом кармане пиджака, всегда под рукой. Заполненный, как правило, в течение месяца, блокнотик заменялся новым, старые со временем терялись, но желание запоминать интересное, работать над текстом с каждым годом возрастало. Бондаренко записывал в транспорте, на работе, дома, везде, где настигала мысль. Однажды он остановился на улице, достал блокнот, ручку.

—   Вы из народного контроля? — поинтересовался идущий рядом пожилой мужчина.

—  К сожалению, нет. Мысли надо записывать, иначе они разбегаются, слов­но крысы с тонущего корабля.

—Что это вы так увлеченно записываете, Николай Тимофеевич, и не в рабо­чий дневник, лежащий рядом, а в свой потайной блокнотик? — заинтересовал­ся вскоре шеф на летучке. — Вроде, ничего особо интересного я и не говорю, а вы все строчите и строчите. Мне думается, это что-то совсем другое, тем более, подобное я замечаю не в первый раз.

Теперь Бондаренко останавливался у витрин и рекламных щитов, заходил в таксофонные будки, для записи мыслей на летучках пользовался только служебным дневником. Он внимательно прислушивался к чему-то в себе, какой-то пока еще неясной, однако зовущей, крепнущей силе, которая все более и более подчиняла его. С годами понял: двигало и управляло им запозда­лое призвание, его настоящее «я».

Работа и встречи с любителями, истинными знатоками книги, особенно — старой, дружеские отношения со многими из них побудили его рассказать о человеке, глубоко убежденном в бесценности редкой книги, практической не­возможности выразить ее стоимость. Сам он давно был внутренне согласен с этим. Решение написать рассказ пришло откуда-то изнутри, само по себе. Героя своих наблюдений Николай Тимофеевич назвал именем школьного товарища.

Окончив работу над текстом, Бондаренко часто вновь к нему возвращался, восстанавливал в памяти написанное, по-новому высвечивал его, сопоставлял с пережитым или услышанным. Поиски слова за письменным столом и неожи­данные встречи с ним по дороге на работу продолжались в разговорах с людьми, при чтении книг и газет.

«Словно донор, отдающий малыми дозами свою кровь», — подумал однаж­ды он.

Приходилось добавлять, исправлять, казалось, уже законченное, вновь и вновь переписывать его. Подобно жемчугу, мысль постепенно обволакивает­ся словом, обретает форму, звучание. Теперь карманные блокнотики стали по­истине незаменимы!

Иногда Николай Тимофеевич слышал по радио или в телепередачах, читал в прессе повторение своих мыслей. Это поддерживало и вдохновляло его. Вос­поминания о работе над текстом, общение со словом и сам процесс его рожде­ния согревали, приносили большое удовлетворение, вызывали какую-то особую, неизвестную до этого радость настоящей полнокровной жизни. Прочувство­ванное, как бы рожденное заново, слово постепенно открывалось новыми оттенками и звучанием, из отдаленного становилось близким, живым. Понача­лу слово держалось настороженно, казалось чужим, одиноким, его смущало от­сутствие у нового знакомого специального образования, профессионального опыта. Оно дразнило, неожиданно исчезая, и, вскоре, как бы испытывая, появ­лялось вновь. Мучительным оказалось изложение на бумаге собственного мне­ния. Со временем пришло понимание, появилось особое чутье слова. Он научил­ся просматривать контуры, чувствовать взаимопритяжение, особую красоту слов, их мелодию и поэтичность. Каждый автор обязан находить свои слова!

Предназначенное для определения отдельного понятия, слово дышит, пере­живает, любит и ненавидит. Оказывается, есть чистые, идущие от сердца, очень нужные, имеющие глубинный смысл, даже поющие слова-труженики. Они вы-

ражают мысли и душевное состояние, долго помнятся, за них не бывает стыд­но. Встречаются и двусмысленные, кривые, липкие слова, рождающие мертвый язык. Обязательное условие самовыражения, сотворчества человека и слова — настойчивое желание познать друг друга изнутри, взаимное откровение, углуб­ленное осмысливание. Писать надо так, как думаешь, чувствуешь, как легло на душу. Выстраданное, откровенное слово обретает силу, становится единственно верным, незаменимым, автор — всегда недочитанным. Он радовался встречам, скучал, не представлял себя без дружбы со словом. Порою слово являлось во сне. По мере знакомства слово полнее раскрывает себя, авторская неудовлетворен­ность, когда все кажется уже сказанным и пересказанным, наконец-то сменяется творческой радостью, озарением. Слово не остается в долгу.

Николаю Тимофеевичу стали дороги минуты ожидания предстоящей рабо­ты: сяду за письменный стол, возьму неоконченный рассказ, буду вновь читать и править его. Словно ощущал в себе запас чего-то полезного, но не израсходо­ванного, которое стучится, просится выпустить его, хочет рассказать что-то интересное, возможно, нужное кому-то, выплеснуться, чтобы затем накапли­ваться вновь.

За столом он, неизвестно как и с чьей помощью, попадал в сказочную стра­ну или на необитаемый остров, где всякий раз все было новым, впервые уви­денным, труднодоступным, однако всегда радостным и согревающим. То были минуты вдохновения. Конечно, если в это время никто не ходил по комнате, не подметал пол и не вытирал пыль. Лучше всего — чтобы никого не было в комнате! И не смотреть на часы, ни о чем другом, кроме рас­сказа, не думать, никуда не спешить. Только работать! Сколько работать? Столько, сколько нужно и даже чуть больше! Остаться один на один с собой, своим внутренним, наверное, так никем до конца и не познанным, часто про­тиворечивым, как правило, неспокойным, ненасытным «я». Единственным, на всю жизнь данным нам и всю жизнь с нами. Тем «я», которому мы рады, ко­торого часто боимся, которое, не спрашивая на то нашего согласия, водит нас по жизни. С ним мы спорим, в минуты отчаянья — проклинаем, хотим изба­виться или сделать его лучше, но это так же трудно, как и расправить морщи­ны на лице.. И все это — наше внутреннее «я». Оно-то и представляет нас, совершенно не считаясь ни с одеждой, ни с должностью, ни с тем, что мы говорим. По-разному иногда называют наше «я» врачи, педагоги, психологи и социологи, но суть его от этого не меняется.

После двух-трех часов непрерывного труда над рукописью (Бондаренко писал, правил, переписывал, словно опьяняясь работой, и снова правил), вместе с усталостью ощущается и радость, вызванная чувством исполненного перед самим собой невидимого морального долга. Это чувство настойчиво тре­бовало находить время для дальнейшей работы над рукописью, постоянно, даже при неприятностях, житейских неудачах, просто плохом настроении думать над рассказом. Пусть позднее, но все же нахождение себя, радость пони­мания этого постоянно успокаивает, повседневные неприятности теряют свою остроту, уменьшаются, отодвигаются в сторону. В такие минуты на традиционный вопрос «Как живешь?» он уверенно отвечал:

107

—  Хорошо!

И делился радостью с близким человеком.

—Встаю рано утром, чтобы поработать над рассказом. Город спит, кругом тишина, лишь через дорогу светится окно в кабинете дежурного райотдела милиции. Только мы вдвоем с ним на посту. Работается легко, приятно, весь день с нетерпением ожидаю завтрашнего утра. И в будни — праздник, этим и живу, — заканчивал Бондаренко свое признание.

Когда рассказ был готов, он показал его двум знакомым еще по комсомоль­ской работе: старшему научному сотруднику института литературы, затем — доценту кафедры языка университета. Оба были рады встрече, обещали внима­тельно и в первую очередь прочитать его повествование. Николай поблагодарил заранее: суждения специалистов он и хотел услышать.

—  Рассказ требует большой авторской доработки, — сообщил через три не­дели старший научный сотрудник института, — есть отступления от основной сюжетной линии, надо изменить окончание.

—  Тема интересная, — заверил доцент кафедры, — но нет цельного характе­ра, образа. Его надо показать в каком-то деле, чтобы характер жил в рассказе, а не присутствовал, как сейчас.

Бондаренко решил выслушать еще одно мнение.

—  Материал хороший, его можно печатать, — сказал Игорь Александрович Швецов, опытный литератор, большой практик.— Я рекомендую вас Овчарен- ко, ответственному секретарю нашего республиканского литературного журна­ла. Надо, правда, изменить название рассказа, сделать его более лаконичным, интригующим, например, вот таким. Игорь Александрович предложил новое заглавие, которое действительно оказалось лучшим. Бондаренко поблагодарил от души.

—  Разрешите один вопрос, Николай Тимофеевич?

—  Пожалуйста, Игорь Александрович.

—  Сколько вам лет?

—  Сорок девять.

—   Где вы были тридцать лет тому назад? Такие рассказы начинают писать в юности.

—  Виноват, Игорь Александрович, молодой, исправлюсь, — сразу же после­довал ответ, и оба улыбнулись.

Когда Николай Тимофеевич принес материал Овчаренко, Борис Авксентье- вич внимательно прочитал его и попросил оставить.

—  Пусть полежит в нашем редпортфеле: рассказ о цене и бесценности уни­кального издания нужен, удачен. Мы мало пишем в таком плане о книге, редкой вещице. В рассказе есть изюминка — сюжетный поворот, нет длиннот. Действи­тельно, — размышлял вслух Овчаренко, — можно говорить о научном, культур­ном, историческом значении раритета, но как определить стоимость книги трех­сотлетней давности, дошедшей до нас порою в единственном экземпляре?!

Странные чувства испытывал Бондаренко, прочитав в журнале заголовок своего рассказа, а над ним, посредине, — имя и фамилию, набранные крупным шрифтом: Николай Бондаренко!

108

—Победа! — блеснула радостная мысль. — Взята первая высота.

Оставляя рукопись в редакции, он понимал, что заранее гарантировать ее публикацию нельзя, есть странные, на первый взгляд, совпадения, сочетания, именуемые в народе «законом ехидства», просто случайное, наконец, неизвест­ное, которые, взаимодействуя и сплетаясь, отрицательно влияют на многое. По-разному люди воспринимают и понимают жизнь. Бондаренко не любил гово­рить, тем более — утверждать наперед, обольщаться. Бахвальство тренера, предсказывающего неизбежный выигрыш своей команде, часто оборачивается ее поражением. Лишь после свершения факта человек окончательно верит в него.

Николай Тимофеевич еще раз прочитал название рассказа, свое имя и фамилию.

—  Дайте, пожалуйста, этот журнал, — спокойно попросил он у киоскера, од­нако, не выдержал и поспешно добавил: пять экземпляров.

—  Есть «Советский спорт», «Комсомольская правда», газета с тиражом.

—  Спасибо. Простите, — извинился Бондаренко, сдерживая сильное душев­ное волнение, — сколько у вас осталось журналов?

— Десять экземпляров.

—  Дайте мне все десять экземпляров, пожалуйста. В одни руки, — добавил он с улыбкой: достигнув наивысшей точки, радостное возбуждение пошло на спад.

—Есть журнал «Катера и яхты».

—  Большое спасибо вам. До свидания. — Словно извиняясь, Бондаренко объ­яснил стоящему рядом пожилому мужчине:

—  Здесь опубликован мой рассказ.

Вначале он раскрывал каждый журнал, чтобы еще раз увидеть его, напе­ред зная, что он есть, затем стал смотреть только обложку, всякий раз испы­тывая заново удивительное, неизвестное ранее чувство авторской гордости. Хотелось петь, прыгать, размахивать журналом, поделиться своей радостью с другими. Встреча Николая Тимофеевича с рассказом, над которым он так напряженно работал, приятно волновала его: это была встреча с собственным «я», возможность увидеть себя со стороны, глазами неизвестного читателя. Странно, что не все знают о рассказе, иные спокойно относятся к нему, мно­гих он вообще не интересует. Люди всегда заняты чем-то своим, повседнев­ным, торопятся, с возрастом — суетятся, возможно, поэтому многое не успе­вают в жизни. А что проще: остановиться на несколько минут, прочитать рассказ, задуматься, поговорить с его автором. Бондаренко готов ответить на вопросы, рассказать о прототипах, объяснить, как возник замысел дорогого ему повествования, как он писал и сколько раз переписывал. Кстати, рассказ, конечно, сократили, но он не спорил, вернее, не только не возражал, а сразу же согласился и поблагодарил.

На протяжении нескольких месяцев, увидев в витрине киоска свой журнал, Бондаренко ощущал теперь уже осознанную им, но все равно неиссякаемую радость первой литературной публикации. Даже когда журналы были распро­даны, он еще долго скользил привычным взглядом по стеклам витрин.

В прошлую субботу Николай Тимофеевич был с дочерью в парке.

—Смотри, папа, вон твой журнал! — обрадовалась Ирочка, издали узнав его.

—Действительно, — подтвердил отец, как всегда, внимательно рассматри­вая дорогую для него обложку. К перечню отобранных газет он добавил и назва­ние журнала. Затем спросил по привычке:

—Сколько у вас их осталось?

—  Один. Это первый номер, — предусмотрительно напомнил киоскер.

—Он-то мне и нужен. Правда, журнал имеет не совсем хороший

товарный вид, — заметил Николай Тимофеевич, — желая скрыть свою радость.

—  Извините, журнал уцененный.

—Уцененный?? — с болью в голосе переспросил он.

—Да. Будете брать?

—Обязательно!

Одному из первых Николай Тимофеевич подарил рассказ Козицину.

«Дорогой Николай Ефимович! — убористо написал он на десятой странице журнала, между своей фамилией и рисунком, — хотел подарить Вам, научному руководителю, автореферат кандидатской диссертации, а получился., рассказ. Извините, пожалуйста!»

Его знакомство с Овчаренко постепенно переходило в хорошие, с годами — товарищеские отношения. Бондаренко нравились в Борисе Авксентьевиче скромность, неистребимая вера в добро, желание помочь людям. Просто так, как человек человеку. «Учитель доброты», — называл он его про себя, а общение с ним — «школой жизни», «уроками оптимизма и доброты», которые надолго запоминались, многому учили, часто помогали проверять себя, свое мнение. Борис Авксентьевич не только хорошо понимал положение, в котором оказал­ся он, но и всячески поддерживал его, вселял веру в естественность, даже необхо­димость дальнейшей литературной работы. Встречи с ним приносили радость, поддерживали и успокаивали Николая Тимофеевича. Вначале ему казалось, что у Бориса Авксентьевича с его спокойным голосом и добрыми глазами, в кото­рых всегда светилось что-то детское, чистое, не должно быть недругов ни на рабо­те, ни в жизни Со временем, правда, понял, что ошибался, иногда стал замечать в его глазах усталость и грусть.

Овчаренко — профессиональный журналист, автор многих книг, с первых дней войны — доброволец, политбоец на фронте, был контужен, имеет ранения и бое­вые награды. Последнюю книгу выпустил недавно, начал писать ее в больнице.

—   Из всех опубликованных работ эта получилась особая, пожалуй, на­илучшая, — рассказывал он. — Возможно, потому, что писал ее вскоре после инфаркта, когда пришедшая в гости смерть еще на что-то надеялась..

—     Если бы у вас были склонности, предположим, к резьбе по дереву, то я, безусловно, рекомендовал бы вам стать ложкарем, посвятить оставшееся время белоснежной стружке, деревянным шкатулкам или матрешкам. Надо се­рьезно заняться литературой, — убеждал он Николая Тимофеевича, — вам есть что сказать людям.

—Диссертацию я уже «написал», дорогой Борис Авксентьевич.

—Доброе дело не проходит бесследно: эрудиция у вас завидная, язык — хоро­ший, словом вы владеете (что бы кто ни говорил!), значит, трудились не напрасно.

Манера изложения вашего письма мне нравится: спокойный, грустновато-ирони­ческий тон, искренность чувств и какая-то детская беззащитность героя.

—Спасибо на добром слове, Борис Авксентьевич!

—Остается пожелать вам, уважаемый Николай Тимофеевич, работы, поисков, упорства! Добавьте к этому авторское мужество и веру в добрых людей, не бойтесь первых неудач! Итак, — закончил напутственное слово литератор, — как говорят у нас: хай вам щастыть!

В молодости Николай иногда задумывался над будущим. Вначале военным, за­тем — гражданским. По светлой теории, через пятнадцать — семнадцать лет пос­ле окончания училища лейтенант Бондаренко мог стать полковником.

—И это все?! — с юношеским неудовлетворением спрашивал он сам себя.

После демобилизации, во время работы в обкоме комсомола, будущее виделось реальней.

—Надо переходить на преподавательскую работу, — говорили товарищи. — Николай соглашался с ними, однако считал, этого мало.

—Почему мало? — удивлялись ребята.— Закончив аспирантуру, в перспективе можно стать доцентом, доктором наук, заведующим кафедрой.

—  И все?!

—Некоторых со временем избирают член-коррами. Тебе всего мало!

—И все? — не унимался Николай.

—Что значит «все»?! Член-корр — очень высокое звание, не каждый достигает его.

Однако ему и этого казалось недостаточно, вернее, как-то внутренне и это не удовлетворяло его. Только теперь, после опубликования рассказа, он понял, даже почувствовал ответ на вопрос, который неоднократно задавал себе рань­ше. Словно прозрел, ощутил с особой остротой: вот она, вторая, действительная жизнь, пожизненная любовь, настоящее, а не временное, попутное счастье! Работа над словом стала для него дороже всего: ею он с радостью занимался бы всю жизнь!

Многие годы призвание, словно зерно в земле, скрывалось внутри Николая Тимофеевича, терпеливо ожидая благоприятных условий для прорастания. Иног­да оно куда-то робко звало, манило, пробивалось наружу школьными сочинения­ми, особым удовлетворением от прочитанной книги или статьи, не всегда осознан­ными крупицами творчества при составлении различных служебных документов. С появлением рассказа природная склонность стала требовать все больше и боль­ше внимания, забирала свободное время, даже во сне напоминала о себе.

Кроме работы, семьи, повседневного, у многих со временем появляется, вернее сказать, откуда-то из глубины пробивается запоздалое призвание. Через прошлое трудно рассмотреть несбывшееся будущее, но если бы у всех склонность к тому или иному делу проявлялась в молодости, в начале пути, иными виделись бы сей­час многие люди.

Недавно у него состоялся еще один серьезный разговор с женой.

—  К пятидесяти годам не начинают, а заканчивают литературную деятель­ность, во всяком случае, давно уже проходят ее наивысшую точку, — сказала она..

Он, догадавшись о направленности предстоящего разговора, решил уклониться от ссоры.

—Лучше бы уроки у дочери проверил, по душам поговорил со взрослым уже сыном, комнату подмел, чем зря тратить время, — упрекала супруга. — Словно одержимый, просыпаешься ночью, встаешь рано утром. Гора посуды на кухне, в платяном шкафу дверки скрипят, сколько грязного белья накопилось в ванне. Ничего у тебя не получится, дорогой мой, слишком поздно начинать: пойми, ты же не двадцатилетний талант, которого охотно встречают во всех редакциях, и не граф. Не забывай: у тебя семья, дети, работа. Думаешь, найдешь себя как писатель?! Раньше надо было искать свой путь! Твое очередное увлечение, как и все предыду­щие, окончится ничем. Диссертация — тому пример.

—  И Чехов, и Толстой, и Бернард Шоу, и десятки других рождаются в сто, может, раз в пятьсот лет, — не выдержал Бондаренко. — По ним равняются, их на­зывают классиками. Кроме них, однако, пишут тысячи людей, совершенно не пре­тендуя ни на звание выдающегося, ни на бессмертие, заранее зная, что ни первое, ни второе не угрожает им И все равно пишут.

—  Пора,, наконец, стать реалистом. Кто напечатает твои опусы, а кто читать их станет? И не знакомь с ними родственников и близких: их ставишь в неловкое по­ложение и себя. Со мной работает Тамара Александровна, — продолжала жена, — она рассказывала, что после смерти свекра осталось два сундука его рукописей: стихотворения, повести, разные новеллы и зарисовки. Здесь же были и отзывы редакций: материал хвалили, но советовали еще поработать над ним, сократить или добавить. На это уходили годы, жизнь, а результат?! Смотрю я на твои записи, что только место занимают да беспорядки создают, — прозвучало обвинительным приговором, — и думаю: не пора ли их выбросить в мусор или пусть Ирина в шко­лу отнесет в макулатуру, как твою диссертацию и материалы по ней.

—  В свободное время, кроме уборки в квартире, люди занимаются чем-то еще, — следовал уверенный ответ. — Рыбной ловлей, например, шахматами, ко­паются в саду или машине. Многие увлекаются бегом, марками, цветами, заво­дят животных, наконец, играют в домино. Мне же хочется рано утром, пока ник­то не мешает, поработать над текстом на кухне. Что здесь плохого? Человек не может уйти сам от себя.

—  Значит, семья, все домашнее хозяйство только на мои плечи? — уточнила же­на. — Утром и вечером с кастрюлями?

—  Ты совершенно забываешь о взрослом сыне, который пустую тарелку не уберет за собой.

—Сыну некогда, он занимается в институте.

—  Не будем говорить об этом, мы хорошо понимаем друг друга. По возможно­сти я же помогаю, но нельзя довольствоваться только работой, кухней да телевизо­ром — этим пучеглазым ящиком. Кроме походки, голоса или почерка, у каждого смертного есть что-то свое, особое, присущее только ему. Творчество — самое лич­ное, что есть у человека Наш внутренний мир не всегда укладывается в привычные рамки, поэтому часто непонятен другим, но именно им, сокровенным, не говоря о внешности, люди и отличаются друг от друга.

Вечером по радио передавали сказку Андерсена «Гадкий утенок».

«Действительно, добьюсь ли чего-нибудь, кроме споров в семье, — подумал Бондаренко. — Прожил пятьдесят лет только для того, чтобы понять себя, най-

ти в жизни главное», — размышлял он. — Грустно усмехнулся: трудно прожить первые сто лет. Раньше с увлечением рассказывал родственникам и близким о своих замыслах, каких-то больших, ему самому тогда неясных, душевных же­ланиях. Виделось что-то далекое, медленно вызревающее, исполненное внут­ренних надежд.

—Возможно, жена действительно права? — послышался ему голос сомнения. — Все мои увлечения скорее графомания, нежели настоящее творчество?!

Голос желания не соглашался:

—Мне нравится то, что я пишу!

—Нравится, нравится, — перебило сомнение. — Вот и пиши для себя, коль нравится. Рассказ, который доставляет удовольствие только автору, — бесполезное сочинительство, самообслуживание.

—И все равно, рассказ мне нравится, — упрямо повторило желание.

—Тогда и читай его сам, а не навязывай другим, — последовал ответ. — Бегаешь по городу, скупаешь журналы, никак не можешь остановиться.

—Скупаю ведь для себя!

—  А даришь другим! Никто и не слышал о твоем рассказе, тем более — не знал о его публикации. Ты хвастаешься не содержанием рассказа, которое весьма по­средственное, а фактом его публикации Спроси себя серьезно, когда утихнут первая радость и ослепление.

Пауза.

—Коль даришь, значит, навязываешь, — повторило сомнение. — Неизвестный подарок — скрытая форма принуждения. Вообще, многое в твоих подношениях выглядит искусственно, престижно, даже нескромно: сочиняешь автографы-по­священия, словно настоящий писатель.

—  Всегда с радостью, даже с гордостью за друзей принимал от них такие подарки, — смущенно отвечало желание.

—  И с завистью.

—Нет, никогда и никому я не завидовал.

—  И все-таки свой рассказ ты навязываешь, — упрямо повторило сомнение.

—  Откровенно говоря, мне приятно дарить его.

—  Вот-вот, именно потому, что приятно, ты и даришь. Чувства же других тебя не интересуют. Люди часто думают только о себе.

—  Но я же не заставляю никого брать журнал! — с обидой прозвучало в ответ.

—Дареному коню в зубы не смотрят.

—  Так поступают все авторы, особенно если это первая публикация, — оправды­валось желание — Просто я делюсь с близкими людьми своим маленьким успехом

—Ты навязываешь свой рассказ, — настаивало сомнение, — а им неудобно от­казываться.

—  Наоборот, они благодарят, желают новых творческих успехов, радуются вме­сте со мной.

—  По-настоящему торжествовать может лишь тот, кому принадлежит радость.

—Действительно, — в печальном раздумьи согласилось желание, — в твоих

утверждениях, сомнение, есть какой-то глубокий смысл, невидимая на первый взгляд моральная правота.

113

После минутной паузы безмолвный спор с самим собой разгорелся вновь.

—Многие и сейчас блуждают по жизни, так и не найдя себя в ней, — продол­жало сомнение. — Заблудилось призвание.

—  Кто же это? — заинтересовалось желание.

—  Самодеятельные художники и артисты, десятки лет начинающие писате­ли и композиторы, фото- и кинолюбители, мастера резьбы, аппликаций, паро­дисты, подражатели чужим голосам и многие другие. Самоучки. Спора нет, это увлеченные люди, но для настоящего творчества одного увлечения недостаточно. Годами они тщетно пытаются приобщиться к истинному искусству и творчест­ву, но увы! Поздно искать журавля в небе, надо жить тем, что есть. У многих жизнь свершается не так, как они мечтали. Поэтому в душе каждого из них и сейчас живет что-то молодое, всегда желанное, но так и не сбывшееся. Оно-то порою и пробивается в человеке. Возможно, — продолжало сомнение, — сбыться этому не дано либо природой, либо жизнью. Или же достигнутое че­ловеком и стало его наивысшей точкой: у каждого в жизни своя вершина. Жаль, что человек не может понять этого.

—  Изредка самодеятельным артистам, — после паузы продолжало сомне­ние, — все же удается увидеть свои фамилии в конце пятикопеечной про­граммки спектакля, ниже надписи «В эпизодах участвуют». Это равносильно выражению «Шаги за сценой». Впрочем, — словно желая сдобрить разговор, вспомнило сомнение, — устраиваются выставки и самодеятельных художни­ков, и скульпторов, и различных умельцев.

Задумалось желание.

—Ты изменил своей мечте, предал ее, — донеслось до Бондаренко.

—Не предал, а вовремя не увидел, не понял, вот и разминулись. У молодости много дорог, как выбрать свою, не ошибиться?

—У старости всегда полно претензий к юности. Но мне хочется наверстать то, что еще не успел сделать в жизни!

—  Поздно, на все свое время.

—Не согласен, — прозвучал в раздумьи голос Николая Тимофеевича. — Я сделаю столько, сколько смогу, сколько успею...

—Зачем тебе все это? — искренне удивилось сомнение, — для кого??

—Для себя.

—  Поздно торопить мечту, — упорствовало сомнение, — ты по-прежнему жи­вешь в мире иллюзий, словно самодеятельный циркач.

—Я не могу отречься от того, чем живу.

В минуты душевного разлада Николай Тимофеевич особенно ясно понимал, что уже много лет идет не по главному руслу жизни, а стороной, отстал от поезда и никак не может догнать его. «Раньше надо было примеряться к седлу», — гово­рил он сам себе. Где-то вдали, за лесом и рвом с водой, находятся берега настоящей, предназначенной только для него, дороги, по которой ему суждено было идти уже много лет. Суждено, да не сбылось. Давно уже дорога заросла бурьяном, покрылась выбоинами, и никто сейчас не скажет, что ожидает Николая Тимофеевича на ней. В жизни человека вполне достаточно загадок. и глубинных, никому неизвестных тайн, предопределяющих истинное лицо каждого.

114