СТОРОЖ

Листая словарь русского языка, Иван Анисимович задумчиво, как будто против воли, искал слово «охранник». «Охра», «Охранение». Наконец-то!

— Охранник. Сторож или стрелок охраны.

Кто мог подумать, да и поверил бы сам?! Ни в жаркой молодости, ни всем напряженным ощущением истинной жизни. Каждодневным, из года в год испытанием сил, энергией и полнотой существования.

«Дни работы жаркие, На бои похожие..»

—пелось в популярной песне довоенных лет.

«Хозяин — барин, лицедей, швейцар».. Вздохнув, вновь раскрыл словарь.

—  Сторож. Человек, который сторожит, охраняет что-нибудь.

«Так это же и предлагается! Охранник — либо жизнь впроголодь. Шеф зна­ет тебя. Память обязывает, — настаивало второе «я». — Да и выхода иного нет. Сумрачная жизнь требует оплачивать сегодняшнее, наперед зная: кроме памяти и болезней, у ветеранов ничего не осталось».

С этим он соглашался. Но как его бывший студент, президент фирмы, а вско­ре — непосредственный начальник, отнесется к нему? Начальник и подчинен­ный живут по разным часам, а говорят об одном и том же.

«На утренней беседе, пожалуйста, без глупых вопросов, — подумалось ему. — Не путай времена года, на твоем дворе трескучий мороз!»

Шеф любезно принял его, однако об институте и преподавателях не сказал ни слова. Возможно, не захотел вспоминать. Да и о чем? О посредственной уче­бе, частых пропусках занятий, за что на втором или третьем курсе подлежал от­числению?

—  Отвечать на звонки вы умеете, при нападении вызывайте милицию. Завтра выходите на работу.

Иван Анисимович вежливо промолчал, хорошо понимая, что до ограбле­ния фирмы телефонный провод обрежут. На скрытой связи с милицией не экономят. А вскоре мимоходом, глядя поверх его, президент спросил, как дела. Ответом остался доволен. Однако через десяток дней обругал сторожа, совершенно не слушая его оправданий. Хозяин — барин! Правда, позже заметил, что он ни в чем не виновен. И все. Даже не попросил прощения. Порою его машина ночует во дворе фирмы «под вашу личную ответствен­ность, Иван Анисимович». Странно, однако это происходит лишь на его дежурствах. Всю ночь он сидит у стеклянной двери, не сводя глаз с иномар­ки хозяина. В отношениях с обидчиком Иван Анисимович держался вежли­во, но сухо, скрывая внутреннее напряжение. Конечно, сильно переживал. Обязательно напишет заявление и уйдет. Но куда? Он даже не спросил, почему ему уменьшили зарплату. Дважды обращался к главбуху и всякий раз ответом служило неловкое молчание.

—Президент-то знает об этом?

—  Конечно. Вы спросите сами у него.

Однако идти на поклон к своему бывшему студенту он не захотел. Возмож­но, не смог.

«Шеф был или стал негодяем? Подумав, решил, что был. Не громкие титулы или высокие должности, человеческие пороки вершат наши судьбы. Я нужен, чтобы хвастаться сторожем — кандидатом наук? Или, лицедей, возвышая себя, через ржавый забор памяти играет роль благодетеля?»

Позже он узнал, что фирма обещает всем зарплату большую, чем платит.

—  Мало?! — возмущался начальник. — Сегодня, слава Богу, много безработных!

Игоря Альбертовича, преподавателя, а ныне — сторожа, Иван Анисимович

всячески поддерживает, убеждает, это у нас единственный выход. Любая рабо­та достойна уважения. А себя убедить в этом не может, хоть плачь! Ни уму, ни сердцу! Трудно согласиться психологически, подсознательно угнетает само слово, сегодняшнее место в жизни. Не последним был специалистом, имеет со­лидный стаж, еще и сейчас многое готов рассказать и показать. Опыт приобре­тают, передают, но не покупают и не продают. Тысячи нынешних пенсионеров оказались не у дел. А ведь они, по возможности, своими знаниями, безусловно, могли бы еще приносить пользу! Недовольными покидая жизнь, люди многое уносят с собой. Порою ему казалось, что он задыхается. «Что же тебе еще надо?!» — не могло угомониться его сомнение. Однако на этот вопрос отвечала только его беспокойная душа. Вспоминалась Тамара, машинистка, с которой работал много лет тому. Ни за что не соглашалась дежурить или хотя бы подме­нять техсекретаря в приемной. Считала унижением. Казалось бы, наоборот! Не клацать на «Оптиме», посидишь за широким столом, при начальстве всегда теплее, да и зарплата больше. Дважды с ней «разбирался» кадровик, она писала заявление об уходе, но потом все же ее оставили в покое. Правда, двое его знакомых, один из которых возглавлял организацию, а второй — занимал со­лидную должность в престижном учреждении, после ухода на пенсию остались работать здесь же., сторожами. Все понимает, со всем соглашается Иван Анисимович, но строптивая душа с горечью и болью протестует. Неужели смысл жизни в противоречиях и несправедливости?!» Он уговаривает свое со­знание, доказывает, убеждает. И оно соглашается. А через несколько минут — отрицает услышанное. И так повторяется много раз. Ему кажется, если кто-ли­бо из студентов или знакомых увидят его сторожем, он сгорит от стыда. Но где найти другую работу? В минуты морального раздорожья видится давний знако­мый, завкафедрой, пенсионер. По пути на работу и уже в подъезде высотного дома он несколько раз повторял сам себе: «Я лифтер, лифтер, я лифтер..» Возможно, это и помогало. Хотя бы на время. «Я сторож, сторож, я сторож!» — внушал себе Иван Анисимович. Если это и помогало ему, то лишь когда произ­носил злополучную фразу.

«Воспитай любовь к швейцарским должностям, перестань уважать себя, первый человек. при входе, откажись от упрямого самолюбия, — убеждало его второе «я». — Улыбайся, заискивай, выживай, но не занимайся самоедством! Сторож — это сто рож К жизни надо относиться проще, с добрым юмором, по-

философски. Хватит удивляться иным посетителям, уверенно, не здороваясь, проходящим мимо тебя. Словно и не существуешь для них. С презрительным взглядом, вместо ответа на «Простите, пожалуйста, к кому вы идете?»

Иван Анисимович промолчал.

—Ты всю жизнь настойчиво верил в будущее. Попытай счастье в кафе «Горец». Джигитом-зазывалой у входа в дуван. В национальном костюме, с кин­жалом. У всех на виду. А вот широкоштанным клоуном-жонглером у бара «Шапито», — продолжался разговор с собой, — ты, брат, не потянешь. Ловко подбрасывать и ловить одновременно несколько предметов. В яркой одежде, огромных туфлях, с размалеванным лицом и большим красным носом.

Студенты часто вспоминают его. А сам он дополняет конспекты новыми ма­териалами, хорошо понимая, что никогда уже не воспользуется ими.

—Мы многому учились у вас. А сейчас поражены вашей нынешней работой.

—Спасибо, ребята. Моя пенсия уходит на скудное питание и квартплату. Изредка символично помогаем внучке. Самому стыдно, однако вернуть себя себе, найти что-либо лучше я не в силах.

Неровная память — это загадочная мелодия, настойчивый диалог с про­шлым. Часто сегодняшнее отвергает вчерашнее, упорно отстаивает теперь уже свое светлое будущее. Забывает, что скоро само взойдет на эшафот. Дважды о себе он рассказывал студентам во сне. Стонал, как от боли. Наедине с непо­корной совестью, бессильный в измученных глазах правды, понимал: не перевоплотится в сторожа-швейцара.

—Чем вы так расстроили выпускников своей группы?

—Я всегда стараюсь говорить правду, — сдерживая дрожь в голосе, ответил он на днях бывшему коллеге.

Сегодняшнее льстит непредсказуемому будущему. Затем, поменявшись ме­стами, отворачивается, беспамятное, от обманутого теперь уже прошлого. Что сегодня звучит наградой, завтра может стать приговором. А послезавтра? Гор­димся тем, чему давно стыдиться пора. Каждому в поименном реестре жизни отведена своя строка. Седой дворник цитирует Блока.

О приеме и сдаче дежурства Иван Анисимович расписывается в специаль­ном журнале. Более двух десятков томов загадочных человеческих судеб пылят­ся в комнатенке сторожа. Жизнь смысла не имеет, однако найти смысл жизни человек обязан, утверждают философы. И в этом его счастье. Кем работали, как жизнь прожили, что привело сюда, где вы сейчас, уважаемые охранники? Те, кто сегодня вы, скоро будем и мы. Те, кто сегодня мы, вчера были и вы! В поис­ках места своей неровной черте листаем, как бы наугад, вечный фолиант. Рас­крывая и закрывая книгу жизни один раз, в ее финале внезапно встречаемся со старостью. Ивану Анисимовичу вспомнилось стихотворение Сергея Есенина «Клен ты мой опавший, клен заледенелый..»:

«И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу, Утонул в сугробе, приморозил ногу».

103