О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЮТ ОБЕЛИСКИ

П. Т. Тацкому

У каждого обелиска — своя жизнь, своя тяжелая судьба. И щемящая боль слов святых могил.

«Здесь похоронено 15 советских десантников», написано на одном из них. А чуть ниже: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» И пятиконечная звезда. В сентябре сорок первого на этом ме­сте фашисты расстреляли пятнадцать советских парашютистов. Перед смертью обещали сохранить жизнь.. Когда отслужили штыки и гранаты, песней сражались солдаты.

«Это есть наш последний И решительный бой!»

Сколько могли, к памятникам приходили родители. Словно не веря в гибель детей своих, надеясь на чудо. Посидят молча, наедине со своим горем, смахнут невольную слезу и уходят. Годами бывали здесь вдовы и сироты. Сейчас прихо­дят родственники, ветераны, пожилые и молодые люди. Негромко разговарива­ют. Вслед за упоминанием о войне часто наступает пауза. В который раз вспоминаются извещения о смерти. «Похоронки» всегда кровоточат: у живой памяти свой счет к войне. О самом дорогом вспоминают у обелисков: для мно­гих они стали родными.

Зинаида Ивановна

— Сама я из Ленинграда, в сороковом году окончила курсы медсестер запаса РККА, — волнуясь, рассказывала пожилая женщина. — С первого дня войны — в госпитале. Как пойдут наши в атаку или на прорыв, так и привозят автобусы раненых моряков. Многие из них с бескозырка­ми: в бой одевали. А в госпитале бредили, в беспамятстве искали их. Двадцать шестого августа сорок первого года, — заново переживала сер­жант медицинской службы, — на участке отдельной Ленинградской мор­ской бригады, после отбитой второй атаки, немцы пошли в психическую. В рост, без единого выстрела, под барабанную дробь, по двадцать человек в ряд. И тогда по остатку нашего батальона последний раз передали команду: приготовиться к контратаке! Моряки одели бескозырки, рассте­гнули фланельки, чтобы лучше тельняшки смотрелись. С тех пор каждого моряка родным человеком считаю.

После паузы Зинаида Ивановна рассказала о том, что доставляли матроси­ков на второй этаж носилками, пока сами на ногах стояли. Девчонками ведь тогда были, маленькими, хрупкими. На артобстрелы и бомбардировки не

92

«О чем рассказывают обелиски»

обращали внимания. А сейчас часто руки болят, вроде кто-то растягивает или гирю подвесил к ним.

Николай Михайлович

—В сорок втором году, — вспоминал мужчина на протезе, — к нам в палату выздоравливающих новосибирского госпиталя перевели красноармейца Стар- ченко Николая Михайловича, родом из Сумской области. Он задушевно, как-то особенно исполнял украинские народные песни.

—  «Повий, витре, на Вкраину, де покинув я дивчыну.» — дрожал волную­щий голос, переполненный тревожной неизвестностью и тихой грустью.

Часто ранбольные, как называли многих, заходили к нам в палату, просили его исполнить что-нибудь. Когда он пел, невольно на глаза накатывалась слеза.

—Душу облегчил, — говорили одни.

—  Спасибо за расстройство, — добавляли другие.

—   Выписали нас одновременно, — продолжал тот же неторопливый голос, — вместе попали в Сибирскую дивизию и на фронт. Начальник политотдела ди­визии подполковник Нужный, бывая на передовой, всегда заходил в нашу зем­лянку. Рассказывал о последних событиях, отвечал на вопросы, обязательно — когда же откроется второй фронт?! А перед уходом всегда просил:

—  Спой, будь добр, Николай Михайлович.

—  Та як тут спиваты, товарышу подполковник, навколо такый шум.

Нужный плотно прикрывал дверь землянки, затем прислонялся к ней, слов­но защищая собой песню.

—  «Рэвэ та стогне Днипр широкий», — тихо начинал печальный голос.

Старченко был первым номером пулеметного расчета, после его гибели

о нем часто вспоминали. Так и говорили: не дошел, бедняга, до родного села, а ведь не так уж много и осталось. Его похоронили в отдельно вырытой могиле, хотя этим правом в годы войны мало кто пользовался из солдат.

Глубокая обида

—Молод он, в армии не служил, а спор о войне затевает, — жаловался широкоп­лечий мужчина. — Сам я из Наро-Фоминска, по глазам вижу — впервые слышит. А где Клин, Вязьма, Ельня? Молчит. Тогда и сказал ему, что от этих мест мы кБерлину начали идти. А он петушился. я читал, я читал, в кино видел. — У меня двад­цать девять лет календарной службы, — говорю ему, — три боевых ордена, два ране­ния. В госпитале и с женой познакомился, кровь свою отдавала мне. Легко в сквере, на скамейке рассуждать о войне. Лето, по физиономии вижу — сыт, кругом затишье. В мае сорок пятого казалось, никогда к тишине не привыкну. Разругался ветеран с чудаковатым собеседником из-за его глупого вопроса: ну, какое это торжество, День Победы? Отменили его празднование, затем снова ввели Цветы и гирлянды славы лучше вручать победителям, чем возлагать их к подножьям обелисков...

—  Эх ты, недалекий человек, — говорю ему. — А сколько мы отдали жизней за этот праздник?! По-честному, он — самый дорогой для меня, самый святой

93

день. Девятого мая собираются все однополчане нашей дивизии. Не много их-то осталось. Помню и себя во время войны: молодой, здоровый, думал, изно­са не будет. Когда выходили из окружения, неожиданно передо мной немец возник с самозарядной винтовкой Вальтера наперевес. Схватил я голыми рука­ми за штык и вырвал ее у него.. Хотел ветеран душу открыть, да не поймет его странный паренек! Девятого мая отмечает он свой день рождения. На три ме­сяца позже действительного. Клятву дал себе на передовой: доживет до Дня Победы — будет праздновать и его, и свой день рождения одновременно..

Двойка по немецкому

—   На втором курсе избрали комсоргом факультета, в комитете комсомола отвечал за успеваемость.

Вчерашние солдаты, став студентами, и в институте были на передовой. Старались, как могли, ночами корпели над учебниками и конспектами. Сам ви­дел, помогая им по физике, математике или немецкому.

—  Заметной разницы в оценке знаний между «четверкой» и «тройкой» нет, однако стипендии она лишала.

Вот и оспаривал в деканате каждую их удовлетворительную отметку. Со вре­менем понял: иногда горячился, до парткома, проректора доходил, испортил отношения с ним и преподавательницей немецкого языка. Они даже не отвеча­ли, когда здоровался. Будто сговорились.

—  И все же денежное пособие фронтовики получали! Ранениями и боевыми наградами солдаты заслужили право на стипендию, считал комитет комсомола.

Перед весенней сессией захлестнула общественная работа, слабо подготовил­ся к немецкому. Вот и получил «неуд», хотя в школе язык знал хорошо. Готов был провалиться, встречая двоечников, которых недавно распекали за пло­хую учебу. Иные смеялись в лицо, поздравляли, говорили, с меня причитается.

—  Что мог ответить им? Дважды пытался попасть на прием к проректору за разрешением на пересдачу злополучной «двойки». Однако у него не нашлось времени выслушать меня.

Для впечатлительного молодого человека вся эта история оказалась столь не­ожиданной и позорной, что он забрал документы и поступил в другой институт. Сейчас, видимо, сделал бы разумнее, тогда — не смог.

Обелиски живут прошлым и настоящим, с тревогой думают о будущем. Слово «война» для иного сейчас пустой звук, для ветеранов и погибших оно так и осталось самым главным. От первого и до последнего их смертного боя. Быва­ло так, что первый бой становился и последним. Огоньками цепкой памяти, вчерашним лихолетьем, пережитым и услышанным, словно кинохроникой во­енных лет, возвращается к ним большая война. Тем же ночным партсобранием. Без докладчика и выступающих. Лежа на заснеженном поле, что освещалось и простреливалось врагом. С фронтовой повесткой дня: «На рассвете вырваться из окружения!» Единственное слово «За!» передавалось по цепи шепотом, не поднимая руки. О многом наслышались обелиски. В том числе и о страшном

94

«О чем рассказывают обелиски»

заявлении правительства, за восемь дней до начала войны: Германия неуклонно соблюдает условия пакта о ненападении. Ее ответ последовал двадцать второго июня, в четыре часа утра. При словах коварных, лживых песен «Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов, мы готовы к бою, Сталин, наш отец» или «Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим» наступала мучительная пауза. В старых песнях и наградах — радостная и беспокойная, порою трагическая история Родины. Сегодня мелодии и песни довоенных и во­енных огненных лет слышатся в дни поминовений, начала и окончания Великой Отечественной, по редким заявкам ветеранов, да на их похоронах.

Живя по неведомым законам сознания, крылатая память упрямо напоминает о прошлом. Как всем классом собирали обожженному танкисту деньги на апельсин. А его съела медсестра «тяжелой» палаты, спокойно заметив, что этот, безнадежный, весь в бинтах, скоро все равно умрет. Как табель сына по окончании каждой четвер­ти отправляли отцу на фронт. Он расписывался в нем и возвращал домой. Или не­давняя встреча с мужем. Пожилая вдова долго стояла возле музейного стенда с фо­тографиями участников сражения. Словно замерла, боясь нарушить разговор бла­годарной памяти с молодым офицером, его милой, презирающую смерть, улыбкой

Порою услышанной фразы оказывалось достаточно для понимания всего разговора: «Огонь на меня! Прощайте!» Многое говорила и справка о том, что ее предъявитель дважды ранен на территории иностранных государств..

Об изменниках и трусах, которых не хоронили в братских могилах, вспоми­нают редко.

Десятилетиями участники и воспитанные войною восхищаются Константи­ном Симоновым. От его знаменитого стихотворения «Жди меня и я вернусь..», написанного в сорок первом, до праха, развеянного в тысяча девятьсот семьде­сят девятом под Могилевом. Местом, где писатель чудом спасся в том же траги­ческом сорок первом. Народ признателен литераторам, композиторам, художникам, пишущим на военную тематику.

А как назвать внуков, что распилили на части дедушкину звезду Героя Совет­ского Союза?! Низкий поклон тебе, взрослая внучка, за то, что с возмущением отвергла свою долю семейной реликвии.

— Звезду Героя дедушке вручили после тяжелого ранения. Как же вы, мужи­ки, сами давно уже отцы, додумались до такого?!

Прощальным троекратным салютом, языком сердца и тяжелой мужской слезой рассказывают обелиски о героях. Как хоронили друзей и умирали сами. Первыми идут на фронт, поднимаются в атаку и первыми гибнут лучшие. Вои­ны и не думали, что вернутся жить второй, совершенно новой, с крутыми пово­ротами, действительностью. Ее и не предполагали тогда, при жизни. Читая крат­кие надписи на плитах и памятниках, вспоминают прожитое, вспышкой — последний день, последнее слово на поле брани. Изредка встречают однополчан. На День Победы. И в некрологах. Всматриваются в лица, представляют себя во­ображением тех, кто читает о них. Впервые, на ходу, или останавливаются, реже — возвращаются. Прочитать еще раз фамилию, текст, посчитать возраст. Словно услышав звук бьющегося сердца или увидев скрытую от взора многострадальную тень погибшего.

Часто не успев рассказать основное, герои спрашивают у прохожих и друг у друга:

—Как сейчас люди понимают слова «неизвестные», «безымянные» или «ок- руженцы»? Живым оправдываться легче, чем погибшим. Но как понять 270-й приказ от 16 августа 41-го года, по которому все военнопленные объявились предателями и изменниками?

«В этих безымянных могилах похоронено 19 тысяч советских военноплен­ных, замученных фашистскими палачами в 1942 году».

«Здесь лежат тысячи советских людей — воинов, подпольщиков, партизан и мир­ных жителей, павших в борьбе с фашизмом за свободу и счастье нашей Родины».

—  Мы честно выполнили солдатский долг, помяните нас добрым словом!

Внимательно всматриваются в жизнь после себя, вместе с живыми отмеча­ют традиционные праздники. Особенно радостно — долгожданный День Побе­ды. В него упрямо верили, знали, обязательно придет. А теперь даже неудобно. В жизни не искали славы, не привыкли к ней. И сегодня видят себя живыми, часто — глазами смертного боя, а не памятниками и надгробиями. Десятилети­ями встревожен солдатский могильный сон, захватывает дыхание, сердце болит и у погибших, и у ныне живущих ветеранов. За многое из прошлого и настоящего им больно и сейчас.

—  Как понимать фразу: «Семьи без вести пропавших жили от беды к беде, от несчастья к несчастью, на правду потеряв надежду»?, или «На год вернуть Сталина и он наведет порядок!»? Почему столько воинов еще не предано земле, какова истинная цена победы?! — с болью спрашивают они. — Не вспоминать с трибун о долге воинам Отчизны, а каждый день оплачивать его! Война оканчи­вается захоронением последнего солдата. Встречаются погибшие и с древними предками своими, и с теми, кто в начале и в конце прошлого века отдавали жизнь за Родину. Не стыдно, даже чрез столетья, в глаза солдатские смотреть друг другу.

Вечером, увидев у подножья цветы, разноцветные шарики, сладости, давно уже забытые игрушки, вспоминают, кто они сейчас. Медленно, плечом к плечу, проходят сквозь бессонный огонь надгробья, время, как в годы войны — через расстояния, испытания и смерть. На ночь погибшие возвращаются в землю, чтобы завтра вновь живой памятью нести свою посмертную вахту. Ушедшие в вечность, неразличимой тенью следуют за живыми.

96