РЕДКАЯ КНИГА

по высочайшему повелению царской цензуры, наконец, время. Да что об этом говорить! Сердечно поздравляю вас.

—За сколько же можно продать эту находку? — тут же последовал вопрос.

Борис Михайлович изумленно посмотрел на инспектора.

—  Не знаю, не могу сказать. — Затем, подумав, добавил: — Извините, даже отка­зываюсь. Настолько все это будет относительно, нелепо. Кто осмелится назвать сто­имость памятника мировой культуры? Уникума,, которому почти четыреста лет. В жизни многие понятия не имеют, да и не могут иметь стоимости. Это — общеиз­вестно. Оценить в целом или по частям их вообще нельзя. Например, культура, прошлое, Родина,, любовь.. Всего не перечислишь.

Кравцов молчал.

—  Расскажу одну печальную историю, — продолжал Борис Михайлович. — В позапрошлом году антикварная фирма «Сотби» на аукционе в Монте-Карло продавала свыше восьмисот редких русских книг. Одну из наших первых печат­ных книг, «Апостола» Ивана Федорова и Петра Мстиславца,, оценили в шестьдесят две тысячи франков. А это же Иван Федоров — «друкарь книг пред тем невидан­ных». Лично я не понимаю, из чего исходили при оценке, что стало эквивалентом? Такие книги не могут быть товаром. Неповторимые свидетельства духовной куль­туры, памятники старины создаются столетиями, а доходят до нас порою отдель­ной строкой, листом или книгой в оригинале. Разве их можно заменить деньгами?

Михаил Сергеевич внимательно слушал.

—  Естественно, — продолжал библиофил, несколько раздраженный его молча­нием, — редкие книги не имеют, да и не могут иметь цены, которая выражается бухгалтерским языком. Сколько их было всего-то? Поэтому и называются — ред­кие издания. Какой путь прошли они, кто держал эти книги в руках, сколько по­колений хранило их? А сколько осталось? Десять, пятнадцать, порою — одна. Одна книга на весь мир! Можно говорить об исторической, научной, культурной, какой хотите, но только не финансовой ценности таких изданий. Вот и ваша кни­га бесценна. Хотя бы потому, что относится к первым московским печатным из­даниям. Ее надо завернуть и до передачи музею хранить в специальном сейфе. О подобных находках сообщает центральная пресса, их фотографии рассылают­ся библиотекам и книгохранилищам многих стран мира.

Инспектор подошел к окну, открыл форточку настежь, медленно прошелся по комнате.

—Уважаемый Борис Михайлович, — тихо начал он. — Не ради праздного любо­пытства нам нужно знать возможную стоимость такого издания на книжном рын­ке или, например, за границей...

Наступила тишина. Собеседник не знал, что ответить. Даже растерялся: оба ведь о книге говорим, а понять друг друга не можем! «Такое у меня впервые», — подумал с удивлением. Внимательно рассматривая пепел от сигареты, вновь услышал обращение к себе.

—Я вас поставил в трудное положение? Честное слово, редкие книги доставля­ют хлопоты не только библиофилам. Поймите, Борис Михайлович, цену книги нам надо знать обязательно. На этой неделе уже дважды звонили, интересовались, ког­да окончится следствие.

—Во многих научных библиотеках есть отделы книговедения, рукописей, старопечатных и редких книг, есть специалисты, хорошо знающие антикварную литературу и цену ей.

—Мы уже обращались туда, — развел руками Михаил Сергеевич. — В букинис­тические магазины тоже. Так что теперь слово за вами.

—В вестибюле вашего здания, — после небольшой паузы раздался ответ, — я был за двадцать минут до указанного в повестке времени. Первое, что увидел, от­крыв дверь, это слова «Закон обязателен для всех и каждого». Они впечатляют лако­ничностью, глубоким смыслом, надолго запоминаются. Большие золотые буквы хорошо вписались в темно-вишневый фон. Пройдясь по коридору, обратил внима­ние на мраморную доску, прочитал на ней фамилии и инициалы шестнадцати сотрудников, погибших на боевом посту. Насколько я понял,, это произошло сейчас, в наше время. Если бы там указать, пусть одним предложением, обстоятельства ги­бели, обязательно — имя и отчество, возраст товарищей, мне думается, по-другому читался бы текст. Он рассказывал бы о большем, заставляя каждого вспомнить что-то свое, задуматься, за фамилиями увидеть живых людей. С интересом рассма­тривал и стенд «Они сражались за Родину», вспомнил военную форму и знаки различия начала сороковых годов. Нравились своей скромностью они нам, маль­чишкам довоенного времени. — Он неожиданно умолк. — Наверное, слишком разговорился, только горячее время у вас отнимаю?

Ответ последовал не сразу.

—Я не дал вам повода так говорить. Внимательно слушаю вас.

—  Извините, пожалуйста Везде интересуюсь такими стендами. И если на них под фотографиями указаны фронты, где воевали ветераны, обязательно ищу Юго- Западный: отец был здесь с двадцать второго июня сорок первого года. Хочется спросить у каждого, кого вижу на стенде — может, вы знаете или слышали что-ни­будь о моем отце? Рядовой 781-го стрелкового полка124-й дивизии Михаил Ники- форович Даценко. Скажите, пожалуйста, Михаил Сергеевич, ваш отец жив?

—  Погиб на Курской дуге. На месте противотанковой батареи, которой коман­довал отец, нашли только его пилотку. Она и помогла определить позицию батареи.

—  Простите великодушно, — извинился Борис Михайлович. И тихо добавил. — Мой отец пропал без вести осенью сорок первого.

Помолчали, каждый думал о своем, сокровенном. Потом снова заговорил при­глашенный.

—  Представьте, уважаемый Михаил Сергеевич, фотографии отца времен войны. Как в вестибюле, на стенде. Такие карточки долго стояли у нас на неполированных комодах, столах, этажерках, висели в самодельных рамках, встречаются и сейчас. На стенах сельских хат, на первых страницах наших распухших семейных альбо­мов. С такими фотографиями мы и выросли. Вы, я, миллионы мальчишек и девчонок нашего возраста.

Борис Михайлович встал.

—А если фотография одна? Единственная память об отце, не считая похоронки или сообщения, что пропал без вести. Самое дорогое. Одна фотография. Одна. И больше ничего. Во сколько можно ее оценить?

86