ДОРОГИ

Как услышит фронтовик песнь-раздумье со словами «Эх, дороги, пыль да ту­ман», так и вспоминает боевое время, изрытые воронками фронтовые дороги. В какой раз! Говорят, и ее, и первую песню Родины грозных лет — «Священная вой­на» — сам маршал Жуков любил. У всякой войны собственные законы, у каждого солдата — своя судьба.

Когда передавали «Дороги», село замирало у репродукторов, люди задумчивыми, серьезными становились. Всем сердцем, памятью народ воспринимает истинную песню. Затем в школьной самодеятельности разучивать стали, в каждом концерте исполняли. Жена и сейчас слезы не сдерживает, услышав слова «Выстрел грянет, ворон кружит.» В тяжелой песне о войне каждая буква кровью писана, каждое слово — израненная судьба солдатская.

Ветеран внимательно посмотрел на семерых старшеклассников, не спеша пере­вел взгляд на луг и табун лошадей.

—  По-всякому на войне бывало. Порою так круто, что до сих пор удивляешься, как выжил. Война на многое и не один раз испытывает людей своими жестокими правилами.

Сейчас он на пенсии, в свободное время размышляет о прожитом, о многом раны напоминают. Рассказать бы обо всем этом, особенно о горько памятном сорок первом, да где найти такого писателя? В каждом человеке природа большой запас силы спрятала, думается ему. Для преодоления особых трудностей, длительного терпения, геройского поступка резерв тот дан. Седой мужчина хотел напомнить свою фамилию — Трихлеб. Сказать, что и она помогала выжить. Назло двум ранени­ям и контузии Еще бы. не один, а целых три хлеба Выходит,, и жить должен за троих! Однако решил, в селе и так хорошо знают его.

Помогала эта сила каждому: в окопах и танках, в небесах и на море, в лесу и в ты­лу. Во время войны все переносили. Даже лагеря. Эти, концентрационные, для воен­нопленных. С бесстыдными надписями на воротах, типа «Каждому свое» или «Работа делает свободным». У края жизни которые, где живые завидовали мер­твым Ждали, стиснув зубы, одного — победы. Надо было выдержать, обязательно вернуться. Только бы дожить, встретиться.

—  Кто знает, сколько в войну, особенно после мая сорок пятого, умирало фронто­виков возле настежь раскрытых калиток, фруктовых деревьев, у землянок и порогов родных домов?! Пройдя тысячи километров к ним. Или через месяц-другой, от боевых ран, не успев снять гимнастерок Оставляли малолетним пилотки. беско­зырки, бушлаты да шинели, столь дорогие сердцу воина. С наспех зашитыми следа­ми пуль и осколков. Была это и память, и наказ. Как буденовки после гражданской войны. Неушедшая часть отцовская. По ним сыновья рост определяли. Чуть подрос — одел. На вершок выше стал — примерил Пока военкомат не позвал. Кто скажет¹, сколько жизней безжалостная война забрала, а сколько судеб человеческих искале­чила? Да.. Через сердца миллионов война прошла, многим дорогу перекрыла

Николай Васильевич достал фронтовой кисет, привычным движением свернул козью ножку. И, словно в минуту молчания, подумал о тех, кто в полинявших гим­настерках уходил из жизни. Уже гражданской, не успев привыкнуть к ней. Такими и остались в памяти. И сейчас еще вспоминают, вместе с фронтовыми треуголь­никами и фотографиями, как хоронили в погонах, с цветными полосками ране­ний, наградами.

—В гимнастерках четыре года были. В них поначалу дни и ночи войны, затем — огненные километры считали. Отступая до Москвы и Волги, идя к Берлину. На солдатах гимнастерки и высыхали. В них горели, тонули, редко приходили в сознание, услышав над собою ненавистную речь. Перед контрольным выстре­лом... А до этого держались, золотой мечте силы отдавали. Не скупо. Сколько тре­бовалось. Если ее не хватало до заветного дня, брали из глубины души своей. А уж напоследок расходовали неприкосновенный запас. Тот, что от природы. Бывало, за несколько суток или — собрав остатки сил, когда — за шаг до цели, у самого рубежа. Чаще за один миг — весь! Вспыхивали глаза, рвались вперед и умолкали. В атаке, у вражьих окопов или у самой высоты. Как всегда, безымян­ной. Часто — на рубеже, у какой-нибудь отметки. Последней для них. Молча опу­скались на землю, не успев и взглянуть на нее. Реже — падали на руки товарищей. Навечно оставались там, где последнее испытание настигало. Когда время подхо­дило, каждый так поступал. Уходили из жизни достойно, многие — неизвестны­ми героями. Их и сейчас находят. Засыпанными в траншеях, с самолетами и танками в болотах, у изуродованных орудий. В том числе и у сорокапятимилли­метровых противотанковых пушек, которые не пробивали лобовую броню мно­гих немецких «панцеров». Горе-знаменитые «сорокапятки» артиллеристы — истребители танков называли «Прощай, Родина!» Много осталось ненайденных воинов, техники, боеприпасов разных. От первой мировой еще снаряды попада­ются. А через сколько лет освободят землю и воды от ржавых мин, снарядов и бомб этой войны? Наверное, до следующей и не успеют.

Добрым словом вспоминал гвардии сержант и тех, кто дома терпеливо ожидал родных. С того дня, как ушли. О многих в который раз по военкоматам и госпиталям справки наводили. По обратным адресам старались отыскать. Содержание треуголь­ников на память знали, берегли, как святыню. Да ответы приходили одинаковые: не числятся, не поступали. Иным посчастливилось, тогда выписывали досрочно. Лучше домашнего ухода за раненым и быть не могло. Ночи просиживали у изголо­вья, однако отхаживали. А в это время у окошек односельчане хоть глазом взглянуть на солдат хотели. Когда же говорить смогли или с фронта кто возвращался, все село сбегалось. Старики про войну, женщины — о детях и мужьях допытывались. Почтальонов, что родных встречали, волновались, если те опаздывали. Но не серди­лись. Узнав издали, на крыльцо выходили, первыми здоровались. По глазам, лицу, даже по походке определяли, что в сумке. Долго вслед смотрели. Услышав крик, спешили помочь, хотя бы поплакать вместе..

Часто о снах рассказывали, объяснения спрашивали, реже — просили погадать. Особенно, если стены падали, горело, рушилось что-то, удушливый, черный дым сте­лился. Ночью просыпались, до утра глаз не смыкали С тревогой ждали таких же известий. Плохие сны нередко жизнью подтверждаются. Иногда письма прихо­дили после похоронок Или от уже погибших, коль похоронка опаздывала. Им радо­вались, отвечали, вновь терпеливо ждали солдатского треугольника, но никак

81