ИСПОВЕДЬ ПОД МЕСТНЫМ НАРКОЗОМ

«Исповедь под местным наркозом»

Добиваясь скрытой цели, делая все зыбким, неопределенным, заставляя жить в ином измерении, коварное обезболивание, словно опьяняя, делает чело­века говорливым, выключает сознание и внутренний запрет, вызывает на откро­вение. Оно заставляет вспоминать не только вчерашнее, но и, казалось бы, дав­ным-давно забытое. Вспоминать, чтобы жить им. Пусть даже только на время угнетения человека. Однако мозг больного сопротивлялся насилию: «Преодолей страх, отвлекайся от мрачных мыслей!» — приказывал он. Изредка сжимаясь от резкой боли, Анатолий Максимович слышал строгое «Расслабьтесь!»

—Танечка, скажите, пожалуйста, почему с левой стороны я ощущаю тепло, а со стороны Сергея Алексеевича — холод?

—Если бы вас оперировала женщина, тепло чувствовалось бы и с правой сто­роны. Так распорядилась великая природа.

В ответе хирурга проскользнула добрая улыбка.

—В школе, что напротив, я преподавал четыре года. И ежедневно проходил мимо вашей больницы, редко думая о ней.

—А какая у вас специальность? — заинтересовалась сестричка.

Его «собеседники» охотно поддерживали разговор.

—  Я преподавал., иностранный язык и литературу.

Слово «иностранный» прозвучало с обидой, поэтому Татьяна уточнила, какой именно?

—   Русский. Сегодня он стал зарубежным. Пушкина, Толстого, Чехова, Макси­ма Горького вытеснили Жорж Сименон, Чейз, Агата Кристи. «Чистят» школьные библиотеки: больно и стыдно видеть русскую книгу у мусорных контейнеров! Преподаватели великого и могучего языка торгуют сигаретами, комнатными тапочками, безуспешно — произведениями Достоевского, Некрасова, Тургенева. В армии служил танкистом, а после, — уходя от скорбной темы («Операционный стол — не кафедра и не дискуссионный клуб!»), продолжал он, — работал в Ми­нистерстве культуры, радиокомитете, редакциях газет и журналов.

И вновь приказ: «Говори даже наболевшее, но борись с безжалостным, замо­раживающим душу, наркозом!»

—  Многое в жизни обижает меня. Курящие девушки и молодые матери, массовые пьянство и бескультурье. Не только больно, но и горько, стыдно за лю­дей. Это чувство годами угнетает, преследует меня. Невежество и воинствую­щее хамство тысячелетиями распинают многострадальную культуру. Обидно за пустующие музеи и театры, платные учебу, медицину, библиотеки и спортзалы.

—  А чем же курящие обижают вас? — удивилась Татьяна.

—  Тем, что вредят своему здоровью и окружающим, не думают о завтраш­нем дне, зря тратят деньги. Вместо иностранных сигарет лучше покупать орехи или яблоки.

Услышав фразу «Говори до изнеможения!», он через силу продолжал. — Курящие делятся на две категории. Не понимающие вреда никотина и боль­шинство — слабовольные. Такое определение понравилось хирургу.

—  Слышите, Таня, большинство курящих — слабовольные.

На это последовал возбужденный ответ, что сказанное — его личное мнение, оно присутствующих не касается.

77

—Сколько вам лет?

—Танечка, упорно считая себя молодым, особенно коротая время на хирур­гических столах, я не могу честно ответить вам. А вот Сергею Алексеевичу ска­жу: мне шестьдесят семь лет.

—И все эти годы, — пробивался к нему хрустальный голосок, — вы вели праведный образ жизни? Не курили, не пили, поступали только по спра­ведливости?!

Оперируемый на секунду умолк, чтобы, стиснув зубы, не отдать себя леденя­щим мыслям и тревожному ожиданию. Скорее отвечать!

—Курил в школе, во время войны. Надеялся заглушить голод. Все прожитые годы шел к себе. Старался поступать честно, по совести. Грешил упорством, со­мнениями, неудовлетворенностью собой, свято верил в правду, отстаивал спра­ведливость. Конечно, не за награды и повышения по службе. В отместку суровая жизнь часто карала меня. В гостях и по праздникам выпивал, — исповедывался он. — Старался пить в меру. После выздоровления обязательно, Танюша, зайду с женой к университетскому товарищу и его супруге, чтобы отметить наше приятное знакомство за операционным столом.

—  У вас есть дети? — издали донесся приглушенный мужской голос.

Находясь в зловещей, вязкой темноте кошмарного полусна, чувствуя силь­ную усталость, он терял мысль, падал в бездну. Говорил, казалось, рывками, из подсознания, превозмогая самого себя. Сколько на это уходило времени? А если сообщал вздор, чушь?! Придется просить прощение. Но я же многое не помню! Кажется, говорил о желании состояться, невостребованности, о стрем­лении всегда делать добро людям. Впрочем, что только не произносят, откровен­ничая под наркозом?! Спор с самим собой — самое большое достояние исповеди. Задавая вопросы или отвечая, он разжимал зубы и деревянным языком, с пересохшими губами, продолжал свои признания. Всегда ли откро­венная самохарактеристика удавалась ему?

—  У меня взрослая дочь, воспитывает внучка, — с трудом вымолвил он.

«Говори о наболевшем, не останавливайся!» — приказывал кто-то ему. —

Операция скоро закончится, обнадежил внутренний голос.

—  Как вы считаете, Сергей Алексеевич, в телевидении больше вреда или пользы? Кому нужна зловещая реклама изощренной жестокости, алкоголя и разврата? От Академии наук до президента, парламента, творческих союзов и церкви: кто-то же обязан бороться с духовной пошлостью и нравственным разложением, защищать честь и моральное здоровье нации!

—   Всю жизнь человек накапливает заболевания. Превращаясь в наркотик, теле­визор и компьютер похищают время, здоровье, у молодежи — еще книгу и спорт. Сегодня многие бабушки и дедушки в отчаянии. Годами собирали библиотеку для внука, а он ни к одному тому так и не притронулся! Библиотерапия — лечение кни­гами — сейчас не в почете. А ведь еще недавно хорошую книгу для прочтения дава­ли на одну ночь, с вечера занимали очередь в магазин подписных изданий..

На вопрос Тани счастлив ли он, ответа не последовало. Возможно, именно в этот миг снова провалился в пропасть. Безмолвие Анатолия Максимовича пре­рвало громкое требование:

«Исповедь под местным наркозом»

—Глубже вдохните, выдохните! А теперь втяните живот. Еще! Еще!

Вырываясь из цепких объятий жестокого наркоза, чувствуя возвращение со­знания, он, кажется, угадывал окончание своих мучений. Однако молчал, боясь отпугнуть надежду. А здесь еще легкий озноб.. И вновь тревога: вдруг ожидание преждевременно? Конечно, выстраданная им, долгожданная фраза-спасение принадлежит хирургу, в изнеможении признался себе больной. Но у него уже нет сил для противостояния! Неожиданно расслышал собственный голос: «Единственное, что я достиг в жизни, — это грыжа. И той меня лишили».

—Операция закончена! — громко объявил Сергей Алексеевич.

Несколько минут ослабленный мужчина молчал. Словно готовился к про­должению сорокаминутного откровения. Под огромным пятиглазым светиль­ником, на жестком операционном столе районной больницы. Но только не под наркозом.

Следуя на каталке в послеоперационную палату, превозмогая боль, он поин­тересовался у нянечки, будут ли сегодня в больнице танцы.

79