О ПАМЯТЬ И МОРАЛЬ, О БЛАГОДАРНОСТЬ...

А. А. Лебедеву

Предстоящая встреча однокурсников радовала его. Сорок лет, целых четыре десятилетия тому окончили мединститут! Может, не сразу и узнают друг друга? Все ли приедут? А Люба?!

Его воспоминания нарушил приглушенный женский голос.

—Присяду на минутку около вас, разрешите?

—  Пожалуйста

Анатолий Алексеевич внимательно посмотрел на опрятно одетую старушку, ко­торая поставила сумочку, а затем села на скамейку. Интеллигентное, с усталыми глазами, лицо учительницы прошлого века, отметил он.

—  К мужу в больницу иду: почти полтора года лежит, ношу ему фрукты, овощи. Вот и сейчас клубничку, вареные бурячок и морковку приготовила.

Дмитрию Климентьевичу восемьдесят, ей — семьдесят пять. В девятьсот четыр­надцатом году венчались. Тогда он еще студентом был. И с тех пор все время вмес­те. В гражданскую санитарным эшелоном командовал, отдельный вагон у него был. Нам на двоих. Освободили Воронеж, приехали и мы. Затем Майкоп — и мы туда. В Грозном тоже были. Здесь его, специалиста по борьбе с эпидемиями, перевели в институт. Там же и докторскую защитил. Первый после гражданской войны. Позже в Ленинград его пригласили, потом — сюда. Тут мы и живем с сорокового года. Заведовал он и кафедрой в институте, был и заместителем директора по науч­ной работе. Потом вновь на кафедру вернулся. Только самим более десяти книг на­писано. Многие его ученики уже доктора наук, двое — академики. И дочь кандида­том медицинских наук. была. В позапрошлом году схоронили: рак легких. Словно предопределено, на роду было написано умереть молодой. А началось все с родин­ки под коленом Зачем испытывать судьбу? Будешь трогать родинку — не миновать беды, уговаривала ее. Она же настояла на своем. Говорит, онкологической опаснос­ти нет. Не хочу в отпуск с ней ехать. Удалили, взяли ткань на пробу... И в Москве бы­ла, и в Ленинграде. Да и наши здесь старались, как могли. Везде ведь соученики, знакомые. Намучалась, бедняга, так мало прожила. За что страдала?? Она, конечно, знала, что у нее, а нас успокаивала.

Олимпиада Павловна умолкла. Молчал и Анатолий Алексеевич. Доктор меди­цинских наук в какой уж раз подумал о том, что природа предложила нам не луч­ший вариант расставания с жизнью. Коль смерть неизбежна, требовалось найти бо­лее гуманный уход человека в иной мир. Но только не молодым!

—  К тому времени нашего дедушку уже положили в больницу, — утерев слезу, продолжал неожиданный рассказчик — Он и не знал о смерти Вареньки. В тот день я с похорон спешила к нему: ночью было плохо, кислород, камфору давали. Словно чувствовал, что дочь хоронят. Через полгода только узнал, знакомый проговорился. Может, и лучше: пусть от чужого услышит. О ней и сейчас помнят на работе: могил- «О память и мораль, о благодарность...»

ку в порядке содержат, внучке Лиле на выпускной вечер платье пошили, часы пода­рили. Зять раз в неделю на десять минут к дочери забегает. Шоколадку иногда при­носит. Наверное, ту, что ему дали. А так ничего никогда не купит — ни платья, ни туфель или кофточки. Да, ладно, обходимся. Когда Варя с ним познакомилась, лабо­рантом в институте работал, восемь классов образования. Хорошо, сказал отец, вы­учим тебя. Окончил он среднюю школу, затем помог ему в институт, после — в аспирантуру поступить. А сколько раз правил его диссертацию! Он же ни разу в больницу не зайдет. Женился уже. Недавно пришел расстроенный: разводиться буду, говорит. Не спеши, отвечаю. Горе приходит ко всем, судьбу не обойдешь. Несколько раз советовала не расходиться. У каждого из нас свой крест, который суждено нести достойно. Болезни, ошибки, прожитое отягощают душу. С возрас­том люди понимают, что тяжелый крест называется жизнь. У всех, вроде, простая, одинаковая, а у каждого своя. Удивительная. Жизнь порою обижает человека, но любить ее, единственную, все равно надо. И лишь покидая землю, мы оставляем на ней и свою тяжелую ношу. Отмучился, говорят пожилые люди, скорую, во сне, смерть называют смертью праведника.

—  Каждый в жизни пьет свою отраву, всякий несет свой собственный крест, как может, — ответил зять. — Неделю жил у нас, затем вернулся к ней.

—  Откровение за откровение, уважаемая Олимпиада Павловна. Я поражен фра­зой «Горе приходит ко всем». Больно говорить, — после паузы тихо продолжал Анатолий Алексеевич, — но мой сын, военный врач, погиб в авиакатастрофе, а дочь, считай, в разводе. Действительно, горе приходит ко всем!

Как мучительно бывает нарушить гнетущую тишину!

—Директором института сейчас ученик Дмитрия Климентьевича Он и лек­ции читал, научным руководителем кандидатской и докторской диссертаций был у Лени. Помню его таким внимательным, никогда не поверила бы, что за все вре­мя болезни ни разу не проведает своего учителя. Недавно пришла к нему на при­ем. Может, и не права, когда ожидала большего. Истинная доброта не требует взаимности. Передала привет от Дмитрия Климентьевича. Но Леонид Георгие­вич, наверное, не расслышал. Не поблагодарил, а лишь сухо сказал, что про болезнь знает. И сразу спросил, взглянув на часы, о цели моего прихода. Дальше я и не продолжала, хотя к разговору готовилась всю неделю. Пришлось сказать, что проходила рядом, вспомнила, решила зайти. Обманула и нашего дедушку, рассказывая о посещении директора, передавая ему приветы и добрые пожела­ния. А ведь к Лене, словно к родному сыну относилась, когда он часто забегал. Обязательно накормлю, расспрошу о делах, посочувствую. Всегда приглашала за­ходить. А как он, после защиты диссертаций, в присутствии многих людей, благо­дарил мужа! Родным отцом называл, меня — мамой, себя — нашим сыном, по­жизненным должником Как-то Олимпиада Павловна даже с мужем поссорилась из-за него. Ей показалось, что муж много требовал от лениной работы, хотел сделать ее наилучшей. Так у него с каждым диссертантом было. Когда попросила стать к Лене добрее, он рассердился, сказал, чтоб не вмешивалась в его дела. И сейчас помню этот разговор, его нахмуренные брови и любимое выражение: «За легкой, беззаботной жизнью следует расплата». Пришлось просить проще­ние. Досталось ей и за свадебный подарок Леониду.

Анатолий Алексеевич подумал о каком-то странном то ли совпадении, то ли необъяснимом явлении нашей жизни. На днях о человеческой памяти и бла­годарности как обязательной части культуры у него произошел интересный разго­вор со школьным товарищем, философом.

—Общество страдает, его естественное развитие сдерживается душевной черствостью и злом, бескультурьем, жестокостью, падением морали. Эти проблемы давно уже заботят людей.

Расставаясь, крепко пожимая друг другу руки, Анатолий Алексеевич уверенно заявил, что проживут они еще много лет. А за несколько дней до встречи с выпуск­никами его настиг злопамятный, обширнейший инфаркт. Кто скажет: его слова — ответ на мужское рукопожатие или вызов роковому предчувствию? Люди должны встречаться живыми, просвещение пред смертью — плохой повод для свидания. В кончину близких отказываются верить, их невидимое присутствие несмолкае­мым горем преследует живых. Что-то меняется в их жизни, быть такими, как вче­ра, они уже не смогут. Возможно, предвидением, потаенным криком души Анатолий заранее просил прощение у друзей молодости. Никак не мог он, живой, хоронить себя, согласиться с минутой молчания, которой однокурсники почтят память о нем. Или с телеграммой жене на следующий после долгожданной встре­чи день: «Глубоко скорбим безвременной кончине нашего дорогого Толи Лебедева. Будем помнить его всю жизнь. Земля ему пухом».

... — С работы раз в месяц к Дмитрию Климентьевичу приходят за взносами, — вздохнув, продолжала бабушка — Сядет рядом сотрудник, слова нужные подбира­ет, а он отвернется к стене и плачет. Говорит, каким я был тогда и во что превратил­ся сейчас... Старость напоминает мину замедленного действия со слабо тикающим механизмом, сказал мне.

Недавно у них во дворе умер восьмидесятипятилетний Карп Андреевич. Теперь, говорят, очередь за нами, мы старшими остались. Я же отвечаю, еще Лиленьку замуж надо выдать, осенью свадьба у них. А ее Валерию говорю: люби, защищай, не жалей добрых слов для жены. Дающий более счастлив, чем берущий. Вот я пять­десят пять лет прожила с мужем, никогда одного не оставляла. Разве что кроме Отечественной войны. Так и вы должны жить, в мире и согласии. А обманешь, с того света приходить буду. Он обещал заботиться о внучке.

—Дедушка наш на второй день войны добился до военкома, от него забежал по­прощаться — и на фронт. Только и успел сказать, обнимая: береги Вареньку и себя. Вернулся в августе сорок пятого и пошел на кафедру. Первое время на работу еще в форме ходил.

Олимпиада Павловна с благодарностью посмотрела на внимательного слушате­ля. Молодой человек понял меня, с радостью подумала она. И от этого ей стало легче.

— Вот и передохнула немного. Спасибо за внимание, Анатолий Алексеевич, чи­стосердечный вы человек А я с передачей пойду, перед обедом пускают к больным.

64